27-летний Йост Кобуш хочет покорить Эверест — зимой, в одиночку и без дополнительного кислорода. Речь идет не о славе. О чем же тогда?

Йост Кобуш летит в Непал, чтобы попытаться сделать то, что до него пока что никому не удавалось — покорить Эверест зимой, без дополнительного кислорода, без вспомогательных инструментов и без сопровождения.

27-летний альпинист из Билефельда прославился в 2015 году благодаря снятому на смартфон видео схода лавины в базовом лагере на Эвересте. Тогда погибли 18 человек, но Кобушу удалось спастись. В тот день он словно заново родился, говорит он сегодня. С тех пор каждый день — преимущество.

Вместо запланированного изучения медицины после катастрофы в базовом лагере он решил заняться тем, чего действительно хотел: альпинизмом. Кобуш — один из самых известных альпинистов-одиночек в Германии и один из самых молодых в мире.

В интервью он рассказывает, почему его следующим проектом должна стать именно высочайшая гора в мире и почему он порой очень эгоистичен.

 

 

«Шпигель»: Господин Кобуш, вы еще никогда не были на вершине Эвереста. Почему вы хотите взойти на нее сразу в таких сложных условиях?

Йост Кобуш: Для меня увлекательно то, про что неизвестно, возможно ли это вообще. Эверест еще никогда не покорялся тому, кто шел зимой, без кислорода и в одиночку, потому что это очень сложно, а я люблю сложности. В видеоиграх я тоже не люблю сначала проходить все легкие уровни — сразу начинаю с самых сложных.

— Но восхождение на Эверест — это не игра, оно может привести к смерти. Может, было бы разумно для начала ознакомиться с горой летом, чтобы минимизировать риски?

— Это только на первый взгляд кажется правильным. Условия в Гималаях зимой совсем другие, нежели летом: сильный ветер, экстремальный холод. То есть мне пришлось бы в любом случае заново знакомиться с горой. А так я могу сразу начать делать это зимой. Я рассматриваю это как тренировку в условиях, наиболее приближенных к реальным. Вершина — это бонус.

— Тренировка в зоне смерти. Вы устали от жизни?

— Нет, меня просто тянет к неизвестному. Я всегда выбираю такие проекты, которые могут и провалиться. Иначе они слишком простые. Зачем мне тратить время и энергию на то, что совсем не является моей целью?

— Из страха.

— Боюсь я только достигнуть вершины.

— Звучит парадоксально.

— Когда я достигаю вершины, мой проект умирает — как и все то, к чему я готовился в последние месяцы и для чего жил.

— Как можно подготовиться к температуре минус 55 градусов?

— У меня есть пуховый костюм, разработанный специально для этой экспедиции, и домашний рецепт из порошка перца чили и мази из муравьиной кислоты, чтобы мазать стопы для улучшения кровообращения. Затем я надену тонкие носки, полиэтиленовый пакет и толстые носки. Никакого жжения, только приятное покалывание. Если это не сработает, буду пытаться двигаться быстрее, главное — разогреть верхнюю часть тела, потому что тогда тепло будет распространяться и на конечности.

— Альпинисты чаще всего продвигаются вперед очень медленно, потому что им тяжело дышать. Что чувствуешь на высоте 8000 м над уровнем моря?

— Будто очень часто дышишь через соломинку. Высокая частота дыхания приводит к сухости губ и слизистой, поэтому все время кашляешь. Зимой давление на высоте даже еще ниже, потому что воздушные массы распределяются по-другому — то есть я в некотором роде поднимаюсь на девятитысячник.

— Вы очень хорошо ознакомились с физическими условиями на Эвересте. Как думаете, среднестатистический покоритель Эвереста так же хорошо знает, что его ожидает?

— Могу только предполагать. Когда я в 2015 году попытался взойти на Лхоцзе, я наблюдал, как некоторые альпинисты в ледопаде Кхумбу учились ходить на кошках и спускаться дюльфером. Нужно знать, что ледопад Кхумбу двигается, есть угроза схода лавин и выпадания льда. Вероятно, это худшее место в мире, чтобы учиться спускаться на веревке. В кризисных ситуациях такие альпинисты оказываются в безвыходном положении. Но если повезет, они достигают вершины. В конце концов их берут за руку, ведут наверх, у них есть кислородные баллоны.

— А вот вы, напротив, совсем один.

— Один я лучше всего вхожу в плавное, практически медитативное состояние. Когда я иду в горы с компанией, то несу ответственность и сам завишу от других. В случае проекта-мечты это сложно. Что делать, если мой партнер не сможет идти дальше, а я буду знать, что смог бы? Я никогда не простил бы себе, если бы оставил его в беде. Но, спустившись вниз, я бы постоянно думал: «Я мог бы это сделать».

— То есть вы не считаете, что лучшие моменты — те, которые переживаешь вместе с другими?

— Необязательно. В одиночестве у меня невероятно много деятельной силы. Я могу решать все, каждую секунду, и я могу делать так, как я хочу, абсолютный эгоизм. И когда я достигну вершины, мне не нужно будет это делить с кем-то, потому что я делаю это для себя.

— Это противоречит вашей маркетинговой кампании: в Гималаях за вами даже можно следить при помощи GPS-трекера.

— В конце концов я просто взойду на покрытый льдом камень. Если мне удастся это сделать, меня, вероятно, будут с этим поздравлять. Но через два года об этом уже никто больше не вспомнит.

— Райнхольд Месснер и Петер Хабелер 41 года назад впервые покорили Эверест без искусственного кислорода. Их сегодня еще помнят.

— Было другое время. Тогда это было очень экстремально, считалось невозможным. Сегодня Алекс Хоннольд забирается без страховки на Эль-Капитан в национальном парке Йосемите.

— Если слава для вас не важна, зачем вам делать то, что еще никому не удавалось?

— Хочу удовлетворить свое любопытство, посмотреть, что возможно, а что нет, как маленький ребенок на самой большой детской площадке в мире. Когда-то я стал стремиться к этому. Вместе с тем мне всегда нужна большая цель, чтобы крепко стоять на ногах.

— Вам всего 27 лет, и вы решились на экспедицию, из которой, может быть, не вернетесь живым. Что говорит ваша семья?

— Для родителей нет ничего лучше, чем знать, что ребенок делает именно то, что любит. Когда я в горах, я не размышляю каждую секунду о том, что сейчас думает моя семья. Однажды в экспедиции у меня на десять дней перестал работать спутниковый телефон, и когда я вернулся домой, родители сказали: «Мы ничего не знали о тебе, и в доме становилось все тише. Мы думали, ты погиб». Тогда я впервые понял, что чувствуют из-за меня родители: меня никогда нет рядом, и им тревожно.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.