«Если факты никак не укладываются в теорию — надо ее менять», — гласит старая пословица. Но часто оказывается, что легче придерживаться теории, чем изменить факты. Во всяком случае, так считает канцлер Германии Ангела Меркель и другие европейские лидеры, приверженцы жесткой экономии. Хотя факты и лежат у них прямо перед носом, они продолжают отрицать реальность.

Жесткая экономия не удалась, но ее защитники готовы претендовать на победу на основе самого слабого из возможных доказательств: экономика уже не находится в рецессии, так значит жесткая экономия сработала! Но с такими претензиями можно также логично сказать, что, спрыгнув с обрыва, мы нашли лучший способ сползти вниз с горы; в конце концов, мы же спустились.

Но каждый спад приходит к концу. Успех следует измерять не по тому, что восстановление в конечном итоге происходит, но по тому, как быстро оно охватывает ситуацию и насколько обширный ущерб наступит после спада.

Учитывая эти необходимости, жесткая экономия была настоящим истребительным бедствием, которое становится все более очевидным, так как экономика Европейского Союза вновь сталкиваются с рецессией, даже с тройным падением, и с сохраняющейся безработицей на рекордно высоком уровне, а реальное ВВП на душу населения (с поправкой на инфляцию) во многих странах остается ниже докризисных уровней. Даже в наиболее эффективных экономиках, таких как Германия, рост после кризиса 2008 года был настолько медленным, что, в любом другом случае, он бы считался крахом.

Наиболее страдающие страны находятся в депрессии. Нет другого слова, чтобы описать экономику Испании или Греции, где почти каждый четвертый человек — и более 50% молодых людей — не может найти работу. Сказать, что экономика идет на поправку лишь потому, что уровень безработицы снизился на пару процентных пунктов, или потому, что мы видим проблеск небольшого роста, похоже на слова средневекового доктора, который считает, что кровопускание работает, потому что пациент еще не умер.

Путем экстраполирования скромного роста в Европе с 1980 года, мои расчеты показывают, что производительность в еврозоне сегодня более чем на 15% ниже, чем ее предполагаемая статистика, если бы финансовый кризис 2008 года не произошел. Это означает, что случилась потеря почти $1.6 триллионов только в этом году, и кумулятивная потеря более $6,5 триллионов. Еще более тревожным остается то, что этот разрыв увеличивается, а не выравнивается (как можно было бы ожидать после спада, когда рост, как правило, увеличивается быстрее, чем обычно, так как экономика догоняет утраченные позиции).

Проще говоря, долгая рецессия снижает потенциал роста в Европе. Молодые люди, которые должны приобщать навыки, не делают этого. Существует масса доказательств того, что они сталкиваются с перспективой значительно более низкого пожизненного дохода, чем если бы они достигли совершеннолетия в период полной занятости.

Между тем, Германия вынуждает другие страны следовать за политикой, ослабляющей их экономику и демократию. Когда граждане неоднократно голосовали за изменение политики, и лишь несколько политических решений имеют больше значения для граждан, чем те, которые влияют на их уровень жизни, но им говорят, что эти вопросы определяются в другом месте или что у них нет выбора, то демократия, так и вера в европейский проект, страдает от этого.

Франция проголосовала за изменение пути три года назад. Вместо этого, избирателям дали очередную дозу жесткой экономии, направленную на бизнес. Одним из наиболее длительных действующих предположений в области экономики является балансировка бюджетного мультипликатора: увеличение налогов и расходов в тандеме стимулирует экономику. И если налоги нацелены на богатых, а расходы на бедных, то мультипликатор может стать особенно высоким. Но во Франции так называемое социалистическое правительство снижает корпоративные налоги и уменьшает расходы — рецепт почти гарантированного ослабления экономики, но выигрывающего награды от Германии.

Есть надежда на то, что более низкие корпоративные налоги будут стимулировать инвестиции. Это сущая ерунда. То, что сдерживает инвестиции (как в США и Европе), это отсутствие спроса, а не высокие налоги. Действительно, учитывая, что большинство инвестиций финансируется за счет долга, и что процентные платежи не облагаются налогом, уровень корпоративного налогообложения мало влияет на инвестиции.

Точно так же, Италии в настоящее время предлагается ускорить приватизацию. Однако премьер-министр Маттео Ренци имеет здравый смысл, чтобы признать, что продажи национальных активов по дисконтным ценам не имеют смысла. Долгосрочные соображения, а не краткосрочные финансовые потребности должны определять действия, которые происходят в частном секторе. Решение должно быть основано на том, где деятельность осуществляется наиболее эффективно и как обслуживаются интересы большинства граждан.

Приватизация пенсий, к примеру, оказалась дорогостоящей в странах, которые попытались с ней экспериментировать. Частная, в большей степени, система здравоохранения Америки является наименее эффективной в мире. Это трудные вопросы показывают, что продажа государственных активов по низким ценам не является хорошим способом улучшения долгосрочных финансовых сил.

Все страдания Европы являются нанесенными в процессе перехода на искусственность: евро — еще более трагично потому, что оно полностью заменяемо. Хотя доказательства того, что жесткая экономия не работает, продолжают расти, Германия и другие ястребы удваивают ставку на нее, делая ставку будущего Европы за счет теории с длинной историей дискредитирования. Зачем предоставлять экономистам еще больше фактов, доказывающих ту же точку зрения?

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.