Asia Times: военная операция США подрывает доверие к западной дипломатии

Ранее на прошлой неделе в Женеве состоялась встреча представителей США и Ирана, которую посредники назвали самой серьезной и конструктивной за последние годы. Министр иностранных дел Омана Бадр аль-Бусаиди заявил о “беспрецедентной открытости”, дав понять, что обе стороны проявляют изобретательность, а не просто повторяют устоявшиеся позиции.

Обсуждения продемонстрировали гибкость в вопросе ядерных ограничений и смягчения санкций, и посредники указывали, что принципиальное соглашение может быть достигнуто в течение нескольких дней, а подробные механизмы проверки должны появиться в течение нескольких месяцев.

Это были не пустые жесты. Был потрачен реальный дипломатический капитал. Тегеран выстраивал свои предложения с учетом политических реалий США, включив перспективу доступа к энергетическому сектору и экономического сотрудничества. Это делалось с тем, чтобы Дональд Трамп смог представить соглашение как более жесткое и выгодное, чем сделка 2015 года, из которой он вывел США в мае 2018 года.

Судя по всему, Тегеран хорошо себе представлял, какой медийной картинки добивается Вашингтон, даже если наиболее острые вопросы, включая баллистические ракеты и региональные сети посредников, останутся вне рамок обсуждения. Однако в самый разгар переговоров “мост” был разрушен.

Ощутив всю важность переговоров и неизбежность военной эскалации, министр иностранных дел Омана Бадр аль-Бусаиди срочно вылетел в Вашингтон в последней отчаянной попытке сохранить курс на дипломатию.

Пойдя на необычный для переговорщика шаг, он появился в эфире CBS и во всеуслышание рассказал о том, как далеко продвинулись обсуждения. Он рассказал о соглашении, по которому Тегеран уничтожит запасы высокообогащенного урана, сократит количество доступного сырья и позволит Международному агентству по атомной энергии (МАГАТЭ) провести полную проверку, к которой смогут подключиться инспектора из США. Иран, по собственным словам, будет заниматься обогащением лишь в гражданских целях.

Он отметил, что принципиальная договоренность может быть подписана в течение нескольких дней. Эта невероятная новость предвещала скорый прорыв, который предотвратит казавшуюся неминуемой войну.

Но вместо того, чтобы дать дипломатии завершить начатое, США и Израиль нанесли по территории Ирана скоординированные удары. Сообщалось о взрывах в Тегеране и других городах. Трамп объявил о “крупных боевых операциях”, назвав их необходимыми для устранения ядерных и ракетных угроз, и призвал иранцев воспользоваться моментом и свергнуть руководство. Иран ответил ракетными ударами и налетами беспилотников по американским базам и союзным государствам по всему региону.

Самое поразительное — не провал дипломатии сам по себе, а на фоне столь явственного прогресса. Переговорщики открыто обсуждали весьма жизнеспособные рамки, и обе стороны продемонстрировали гибкость — путь к сдерживанию ядерной эскалации казался вполне реальным.

Выбор военной эскалации, учитывая специфику момента, опровергает убеждение, что переговоры — реальная альтернатива войне. Это свидетельствует о том, что даже деятельная дипломатия не дает гарантий сдержанности. Надежды на мир не были наивностью — он был вполне достижим.

Подход Ирана в Женеве был стратегическим — он отнюдь не смиренно шел на поклон. Предложенные экономические стимулы, включая энергетическое сотрудничество, были не односторонними уступками, а тщательно продуманными компромиссами, призванными подвести Вашингтон к политически жизнеспособному соглашению.

Основная же цель была ясна: ограничить ядерную программу Ирана четкими рамками и тщательными проверками и тем самым устранить тот самый риск распространения, что США надеялись предотвратить санкциями и угрозами применить силу.

Переговоры перешли от риторики к конкретным предложениям. Впервые за многие годы в решении ядерной проблемы наметился ощутимый прогресс. Перейдя в атаку прямо на фоне переговоров, Вашингтон и его союзники не только сорвали дипломатию, но и поставили под сомнение приверженность США поиску решений за круглым столом.

Посыл Тегерану и другим противникам, склоняющимся к дипломатии, предельно ясен: даже когда переговоры кажутся успешными, их можно в любой момент прервать с помощью силы.

Сторонники эскалации приводят события в Ираке в 2003 году или Ливии в 2011 году в пример того, как стремительно может пасть враждебный режим под давлением. Но эти аналогии сомнительны. Государственное устройство Ирака и Ливии представляло собой систему с высокой степенью персонализации, остро зависящую от личности правителя и его благосклонности. Достаточно обрушить центр, как посыплется вся структура.

Иран же структурно отличается от вышеупомянутых стран. Это не династическая диктатура, а государство с прочной идеологией, многоуровневыми институтами, доктринальной легитимностью и разветвленным аппаратом безопасности, включая Корпус стражей исламской революции.

Его авторитет переплетается с религиозными, политическими и стратегическими представлениями, культивировавшимися на протяжении десятилетий. Он выдержал санкции, региональную изоляцию и стойкое внешнее давление и не дрогнул. Даже прошлая американо-израильская кампания 2025 года, продлившаяся 12 дней, не уничтожила имеющиеся у Тегерана возможности ответного удара. Государство не только выдержало натиск, но и отреагировало.

Даже удар по такой системе с максимальной силой отнюдь не гарантирует ее краха: он может лишь наоборот упрочить внутреннюю сплоченность и подтвердить риторику руководства страны о внешней агрессии.

США же в своих заявлениях уже перешли от тактических целей к формулировкам о смене режима. Лидеры США и Израиля подают военные действия не только как нейтрализацию ракетного или ядерного потенциала противника, но и как возможность для иранцев свергнуть правительство. Этот расчет на насильственную смену режима исторически считался весьма рискованным.

В этой связи особенно поучительно вторжение в Ирак. США потратили более десяти лет, взращивая многочисленные оппозиционные группировки, однако демонтаж централизованного государственного аппарата всё равно привел к хаосу, мятежам и расколу. Вакуум власти породил экстремистские группировки вроде того же ИГИЛ* и втянул США в многолетний конфликт.

Такой подход к Ирану игнорирует как стойкость его институтов, так и сложность региональной геополитики. Межконфессиональные разногласия, прочные альянсы и обширная сеть посредников — всё это означает, что сдержать дестабилизацию в Тегеране не удастся. Это грозит очень скоро выплеснуться через границы и перерасти в затяжную конфронтацию.

Иран вложил значительные средства в асимметричные силы и средства обороны как раз для того, чтобы сдержать и максимально усложнить вмешательство извне. Его ракетные, беспилотные и военно-морские системы размещены вдоль Ормузского пролива — узкого места мировой энергетики — и связаны с обширной сетью региональных союзников и ополченцев.

Уже в ходе нынешней эскалации Тегеран нанес ответные ракетно-беспилотные удары по военным базам США и территории союзников в Персидском заливе, поразив объекты в Ираке, Бахрейне, Объединенных Арабских Эмиратах (включая Абу-Даби), Кувейте и Катаре в качестве прямого ответа на удары США и Израиля по иранским городам, включая Тегеран, Кум и Исфахан.

Сообщалось о взрывах в Бахрейне и ОАЭ (минимум один с подтвержденным смертельным исходом в Абу-Даби), а также были нанесены удары по нескольким базам дислокации американского личного состава. Это доказывает, что конфликт уже выплеснулся за пределы границ Ирана.

Полномасштабная региональная война сейчас куда вероятнее, чем неделю назад. Малейший просчет может втянуть в конфликт несколько государств, обострить межконфессиональные разногласия и нарушить работу мировых энергетических рынков. Относительно ограниченный ядерный спор отныне рискует вылиться в обширную геополитическую конфронтацию.

Трамп выстраивал свой политический “бренд”, последовательно выступая против “бесконечных войн” и яростно критикуя вторжение в Ирак. Его лагерь “Америка превыше всего” сулил стратегическую сдержанность и жесткую дипломатию — решительно отвергая бесконтрольное и бессрочное вмешательство.

Военная эскалация на фоне дипломатических подвижек внушает опасения за будущее этой доктрины и вновь ставит вопросы об истинных целях стратегии США на Ближнем Востоке.

Если действительно создавались работоспособные рамки для ядерной программы, то отказ от них в пользу эскалации порождает более глубокий вопрос: неужели долгосрочная напряженность стратегически выгоднее прочного мира?

В выступлении Трампа в Мар-а-Лаго, когда он объявил об ударах, отчетливо слышались отголоски риторики Джорджа Буша-младшего перед вторжением в Ирак в 2003 году. Военные действия подавались как вынужденная необходимость — превентивный шаг для устранения зреющих угроз и обеспечения мира посредством силы. Формулировки о том, что терпение лопнуло и что опасность необходимо пресечь в зародыше, в точности повторяют речь Буша в оправдание марша на Багдад.

Параллели не ограничиваются одной лишь тональностью. Буш подавал свое вторжение в Ирак как освобождение и разоружение, суля иракцам “свободу от диктатуры”. Трамп точно так же призвал иранцев вернуть себе власть, косвенно увязав силовую операцию со сменой режима.

В Ираке это сочетание шока и “спасения” привело не к скорому демократическому обновлению, а к затяжной нестабильности. Мысль, что военная сила может изменить политические системы извне, уже испытана на практике, высветив все издержки этого процесса.

Главная проблема США сейчас — не просто военный потенциал Ирана, а доверие. Отказ от переговоров на полпути подтверждает, что дипломатия может быть прервана силой даже при очевидном прогрессе. Последствия скажутся далеко за пределами Тегерана.

Мир никогда не был гарантирован. Он был ограничен и несовершенен, и в первую очередь касался ядерного сдерживания, а не прав человека или деятельности региональных марионеток. Но он был не просто возможен теоретически, а гораздо ближе, чем многие предполагали. Разрушение строящегося “моста” чревато не просто срывом отдельно взятого соглашения, а грозит убедить стороны в том, что переговоры бесполезны в принципе.

В современном мире доверие ослабевает, сдерживание ужесточается, а языком власти по умолчанию становится не согласие, а агрессия. Сейчас мы видим, как порядок на основе правил окончательно канул в Лету.