Последний роман Толстого

Лев Толстой — величайший писатель западного мира, даже больше Шекспира, Данте, Диккенса, Достоевского и Пруста. В доказательство я бы привел два его шедевра — “Войну и мир” (1867) и “Анну Каренину” (1878), а также около 20 великолепных повестей и рассказов, включая “Смерть Ивана Ильича”, “Крейцерову сонату”, “Отца Сергия”, “Хаджи-Мурата” и “Хозяина и работника”.

“Воскресение” (1899), недавно переизданное Everyman Library, — последний роман Толстого. На первый взгляд, это история любви. Я говорю “на первый взгляд”, потому что тема любви в повествовании раскрывается не до конца. Героиня Катерина Маслова остается в тени на протяжении почти 500 страниц романа, а жизненные перипетии героя, князя Дмитрия Ивановича Нехлюдова, не всегда убедительны. Роман с грандиозным замыслом, увы, провалился — но такая неудача могла постичь лишь истинно великого писателя.

В “Воскресении” не менее 93 названных по имени персонажей и, возможно, еще столько же безымянных (дворян, крестьян-арестантов, всяких бюрократов). Сюжет начинается довольно незатейливо. Катерина Маслова работает горничной у двух тетушек Нехлюдова. Она привлекательная молодая женщина, и он увлекается ею не меньше, чем она им. Однако флирт доходит до апогея лишь несколько лет спустя, когда Нехлюдов возвращается с военной службы. Он соблазняет ее, и она, сама того не подозревая, беременеет. В результате она теряет сперва работу у тетушек Нехлюдова, а затем и ребенка. Вскоре Катерина оказывается в “заведении” (читай: бордель), где становится проституткой безо всяких эвфемизмов.

Перенесемся на несколько лет вперед (кстати, почему мы никогда не возвращаемся назад?), и пара грабителей вручает Катерине Масловой зелье, которое она подсыпает в вино надоедливому клиенту, чтобы усыпить его. Чего она не знает, что снадобье оказывается ядом. Он погибает, и Катерину обвиняют в отравлении и бросают в тюрьму. Суд признает ее виновной и приговаривает к каторге в Сибири. Среди присяжных заседает сам Нехлюдов, который остро сознает, до чего он довел юную Катерину, соблазнив ее. Толстой пишет:

Нехлюдов клянется сам себе загладить вину перед ней, доказав ее невиновность, и в конце концов жениться на ней.

Такова завязка сюжета — но дело в том, что в “Воскресении” Толстого в первую очередь интересует не сюжет. В своем последнем романе великий романист превращается в обличителя, а художник — в пророка. На закате лет Толстой посвятил себя критике российских институтов в таких книгах, как “Для чего люди одурманиваются?”. Увы, именно этот Толстой преобладает в “Воскресении”.

Фривольное поведение Нехлюдова, например, списывается на службу в армии. Сам Толстой участвовал в Крымской войне (1853–56), но в “Воскресении” клеймит военных позором. Мы узнаем, например, что прежде Нехлюдов “был честный, самоотверженный юноша, готовый отдать себя на всякое доброе дело, — теперь он был развращенный, утонченный эгоист, любящий только свое наслаждение”. Толстой на этом не остановился и пошел еще дальше: “Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, то есть отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой — рабскую покорность высшим себя начальникам”.

Немилосерден Толстой и к российской судебной системе, которую называет “никому не нужною комедией”. Он описывает судей, которым скучно заниматься службой и чьи мысли заняты не делами, а грядущей встречей с любовницами в конце дня. Особенно он взъелся на помощника прокурора, который “был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить курс в гимназии с золотой медалью и в университете получить награду за свое сочинение о сервитутах по римскому праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал его успех у дам), и вследствие этого был глуп чрезвычайно”. Адвокат, нанятый Нехлюдовым для подачи апелляции в пользу Катерины, рассказывает ему о современных российских судах следующее: “Это чиновники, озабоченные только двадцатым числом. Он получает жалованье, ему нужно побольше, и этим и ограничиваются все его принципы. Он кого хотите будет обвинять, судить, приговаривать”.

Но жестче всего Толстой обрушивается на российскую тюремную систему. Он отправляет Нехлюдова по бесконечной веренице тюрем, чтобы пообщаться с Катериной, и каждый раз тот возвращается все более и более мрачным. О заключенных он пишет: “Ужасно было опозорение и мучения, наложенные на эти сотни ни в чем не повинных людей только потому, что в бумаге не так написано; ужасны эти одурелые надзиратели, занятые мучительством своих братьев и уверенные, что они делают и хорошее и важное дело”. Вот как Нехлюдов думает о тюремных властях: “Сделалось все это оттого, — думал Нехлюдов, — что все эти люди — губернаторы, смотрители, околоточный, городовые — считают, что есть на свете такие положения, в которых человеческое отношение с человеком не обязательно”. Тюрьмы душат естественную для человека любовь — или, словами Нехлюдова, “если можно признать, что что бы то ни было важнее чувства человеколюбия, хоть на один час и хоть в каком-нибудь одном, исключительном случае, то нет преступления, которое нельзя бы было совершать над людьми, не считая себя виноватым”.

Вся эта сокрушительная критика российских институтов умаляет интерес читателя к любви Нехлюдова и Катерины Масловой. Раскрою сюжет: в финале они так и не женятся. Вот как это объясняет сам Толстой: “Она любила его и думала, что, связав себя с ним, она испортит его жизнь, а уходя с Симонсоном [заключенным, который появляется ближе к концу романа], освобождала его и теперь радовалась тому, что исполнила то, что хотела, и вместе с тем страдала, расставаясь с ним”.

Вместо этого в финале Нехлюдов читает Евангелие и решает прожить свою жизнь в соответствии с пятью заповедями. Даже безгранично восхищавшийся Толстым Чехов и тот счел это неубедительным: “Писать, писать, а потом взять и свалить все на текст из Евангелия, — это уж очень по-богословски”. Мне тоже так кажется.

Ромен Роллан, в частности, видел в образе Дмитрия Ивановича Нехлюдова самого Толстого, хотя на момент действия романа Нехлюдову должно было около 30, а Толстому было уже за 70. Биограф Толстого Анри Труайя считает, что до “Воскресения” Толстой “никогда не писал с большей яростью и меньшим артистизмом”. “Он еще меньше обычного заботится о стиле, потому что пытается не рассказать историю, а заклеймить тех, кого считает виновным в бедственном положении человечества”, — заключает он.

Толстой написал своему ученику князю Дмитрию Александровичу Хилкову: “Думаю, что как природа наделила людей половыми инстинктами для того, чтобы род не прекратился, так она наделила таким же кажущимся бессмысленным и неудержимым инстинктом художественности некоторых людей, чтобы они делали произведения, приятные и полезные другим людям. Видите, как это нескромно с моей стороны, но это единственное объяснение того странного явления, что неглупый старик в 70 лет может заниматься такими пустяками, как писание романа”. Труайя предположил, что Толстой просто занимался показным самоуничижением. Я же задался вопросом: что, если он писал это совершенно серьезно, потому что ему надоела глубокая и кропотливая литературная работа? По крайней мере, иного объяснения, почему в “Воскресении” величайший в мире рассказчик не стал рассказывать действительно увлекательную историю, я придумать не могу.