FA: существует вероятность начала большой войны на Ближнем Востоке

Утром 28 февраля вооруженные силы США и Израиля напали на Иран. Они нанесли удары по военным целям, резиденциям и офисам иранских лидеров, а также по объектам, связанным с внутренней безопасностью Ирана и ядерной программой этой страны. В ответ Иран ударил ракетами и беспилотниками по Израилю, а также по военным объектам США, размещенным в регионе. Президент Дональд Трамп и премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху заявили, что конечной целью предпринятого нападения на Иран является свержение режима, и призвали иранцев выйти на улицы и свергнуть свое правительство. <...>

В чем же значимость этих военных ударов? За ответом на этот вопрос Foreign Affairs обратилась к старшему научному сотруднику Кариму Саджадпуру из Фонда Карнеги* за международный мир (CEIP*). В субботу утром Саджадпур дал интервью заместителю редактора Канишке Таруру. Приведенный ниже разговор отредактирован для краткости и ясности.

Карим Саджадпур: Мы видим смесь скрытой радости и чувства страха, вызванного войной. На одном из видео люди танцуют на улицах, они ликуют, стоя на балконах, наблюдая за клубами дыма, поднимающимися над постройками, в которых находился Хаменеи [согласно спутниковым снимкам, этот комплекс был поражен ракетами]. В то же время поступают сообщения об огромных жертвах среди гражданского населения. В том числе есть информация о том, что был нанесен удар по женской школе [как сообщают СМИ, в г. Минабе на юге Ирана], в результате чего погибли несколько десятков детей.

Трамп призвал людей не выходить на улицы до тех пор, пока не прекратятся бомбардировки, и только после этого вернуть себе страну. Он сказал, что это может быть их "единственный шанс, который вряд ли повторится в последующие десятилетия". В ближайшие дни у нас будет больше информации, и мы узнаем, смогут ли иранцы воспользоваться этой возможностью и восстать против режима. <...>

— Когда в скором будущем историки станут оглядываться на этот момент истории, они будут рассматривать эти боевые действия не как войну по необходимости, а как войну по собственному произволу. Дело в том, что никакой непосредственной угрозы обретения Ираном ядерного оружия или же нанесения ударов по США, а также по их союзникам и партнерам на Ближнем Востоке, не было. Однако и Соединенные Штаты, и Израиль увидели возможность воспользоваться слабостью одного из своих злейших противников. В результате войны, которая произошла в июне прошлого года, Иран не контролирует собственное воздушное пространство, а марионетки, которые у него имелись в регионе, уничтожены. К тому же в результате народного восстания Иран испытывает большую неуверенность в своем будущем.

Здесь также есть и личная заинтересованность Трампа. Так, например, в январе он по меньшей мере девять раз проводил четкие "красные линии", настаивая на том, что, если вдруг Иран станет убивать протестующих, США придут иранцам на помощь. Трамп подстрекал жителей к выходу на улицы во время протестов, призывая захватывать государственные учреждения и заявляя, что помощь "уже в пути". Для Трампа самым важным мотивирующим фактором, по-видимому, было доверие, которое испытывали по отношению к нему — Трампу — а вовсе не какая-то непосредственная угроза Соединенным Штатам Америки.

— Это вопрос жизни и смерти, экзистенциальный вопрос для режима, который долгое время сам был склонен к убийствам людей, но не к самоубийству. Для этого режима первостепенное значение имеет сохранение власти и возможность продолжать борьбу против США и Израиля. Поэтому иранскому режиму предстоит принять ключевое решение: либо обрушить все имеющиеся у него силы против Соединенных Штатов и их партнеров в регионе (но такой курс может привести к массированному ответу, который приведет к уничтожению режима), либо же ответить умеренно, надеясь, что эта военная операция скоро прекратится и иранский режим сможет восстать из пепла.

Как показывает история, иранский режим всегда выбирал путь сдержанности, потому что он хочет остаться у власти. Еще рано говорить о том, что сделает режим в Тегеране — решит дать серьезный отпор или же пойдет на серьезные уступки (по ядерной программе, по ракетам и своим марионеткам), чтобы положить конец военным ударам США и Израиля. Иранский режим признает, что в военном отношении он не может тягаться с Соединенными Штатами, но ему и не нужно побеждать. Ему всего лишь хочется выжить. Вопрос в том, что именно иранский режим считает ключом к своему выживанию?

— Смерть Хаменеи может привести к тому, что режим и его силы безопасности сплотятся, чтобы выжить. А может, и наоборот — ликвидация Хаменеи вполне может напомнить нечто вроде мощного пушечного выстрела, пробившего дыру в корпусе корабля, в результате чего корабль потонет, а его руководство будет вынуждено его покинуть, чтобы спастись. Проблема этого режима в том, что он один из самых одиноких режимов в мире. Вообще, иранским чиновникам практически некуда бежать. В мире довольно мало мест, куда бы они могли бы отправиться в изгнание. Многие из них считают: либо они будут убивать, либо их убьют.

Вероятно, они поспешат сплотиться вокруг нового лидера (будь то священнослужитель или командующий Корпусом стражей исламской революции) вместо того, чтобы разрешить более масштабную передачу власти. Однако всякий раз, когда какой-нибудь лидер, правивший четыре десятилетия, внезапно уходит, сразу же возникает вакуум власти, на заполнение которого может потребоваться много лет.

— Для анализа этой ситуации гораздо более ценным инструментом является психология, чем политология. Иранское общество травмировано событиями последних шести недель, поскольку убийства были столь масштабны, что миллионы семей по всей стране потеряли либо своих близких, либо знакомых. И последние пять недель люди просто ждали, что же все-таки будет предпринимать Трамп.

Теперь, я думаю, они будут продолжать выжидать, чтобы понять, насколько долго продлится вся эта операция и какие возможности у них могут появиться для осуществления восстания. Однако силы режима хорошо вооружены, хорошо организованы и готовы стрелять, чтобы остаться у власти. В то же время противники режима в основном безоружны и неорганизованны. А поскольку у них в головах по большому счету религия отделена от государства, а вовсе не наоборот, то перед нами — отнюдь не то население, которое бы уверовало в массовое мученичество.

Есть и другие проблемы. Из истории мы знаем, что революции требуют двух типов лидерства — вдохновляющего и организаторского. Многие иранцы как внутри страны, так и за ее пределами (хотя, конечно, не все) объединились вокруг вдохновляющего лидера Резы Пехлеви, сына бывшего шаха. Идея восстановления монархии может вызвать резкий раскол в иранском обществе. Вообще-то, не совсем ясно, имеется ли у этого движения внутри Ирана единый руководящий центр.

Парадокс всех революций заключается в том, что для их успешности необходимо привлечь некую критическую массу людей. Однако эта критическая масса не будет поддерживать революцию, если она не станет уверена в своей победе. Ведь никто не хочет выходить на улицы для того, чтобы его там убили; никто не хочет присоединяться к тем, кто заранее обречен. Поэтому остается вопрос: начнут ли снова возникать протесты и будут ли они нарастать как снежный ком? Многое будет зависеть от того, как себя чувствуют сами иранцы. Верят ли они, что репрессивный аппарат режима обезврежен? Поэтому они будут внимательно следить за тем, как разворачиваются события.

— Военные удары, наносимые извне, как правило, лишь усиливают существующие политические взгляды человека. Если вы сторонник режима, то у вас появляется еще больше оснований не любить США и Израиль, и вместе с тем — мотивация еще больше поддерживать этот режим. Однако если вы противник режима, то вы будете обвинять именно его в том, что он стал причиной всех этих военных ударов. Одним словом, под воздействием этих военных ударов люди не изменят своих политических взглядов.

Если и наблюдалось вообще какое-то сплочение иранской нации, то это явление наблюдалось во время событий, происходивших в июне прошлого года, — я назвал это временным всплеском активности. Когда пыль уляжется, даже если этому режиму и удастся остаться на плаву, неприглядные стороны жизни в Иране, которые будут проявляться ежедневно в экономической, политической и социальной сферах, со временем вновь всплывут на поверхность. <...>

— Если безопасность отсутствует, то это, как правило, выгодно силам безопасности, потому что в случае возникновения вакуума власти зачастую побеждают те, кто способен прибегнуть к насилию. В таких случаях, когда в обществе вдруг образуется вакуум власти, наверх поднимаются отнюдь не писатели, интеллектуалы или правозащитники.

При силовой трансформации наблюдается переход от одной авторитарной к какой-нибудь другой авторитарной форме правления — это бывает примерно в трех из четырех случаев. И если эта силовая трансформация вызвана внешним или внутренним насилием, то вероятность демократического исхода в значительной степени снижается. Вероятность того, что Иран перейдет к стабильной представительной светской демократии, невелика — и это даже несмотря на то, что, по моему мнению, иранское общество созрело для таких перемен.

— Во-первых, начало большой войны. На Ближнем Востоке действуют два типа игроков: те, кто занимается созиданием, и те, кто занимается разрушением. Страны Персидского залива, окружающие Иран, в течение последних пятидесяти лет преследовали совершенно иные цели, чем Иран. Они стремились стать центрами глобальных финансов, транспорта и искусственного интеллекта. А Иран занимался разрушением и заполнением вакуума власти, извлекая выгоду из страдания населения тех государств, которые либо вообще не состоялись, либо находятся на грани краха.

Разрушать гораздо проще, чем созидать. Существует опасность региональной войны, в которой Иран попытается уничтожить позитивные достижения Персидского залива и бить по нефтяным объектам, чтобы взвинтить цены на нефть. Израиль лучше подготовлен к столкновению благодаря военной мощи и удаленности от Ирана, но упомянутые мной страны Персидского залива более уязвимы.

У себя в стране режим может выйти из этого конфликта невредимым, сравнявшись по своей жестокости с КНДР, — он может стать даже более жестоким, чем это было в последние недели после убийства тысяч иранцев. Также существует вероятность краха государства и, учитывая поляризацию иранцев и напряженность между этническими группами, — вероятность начала гражданской войны.

Но все же можно надеяться, что Иран как нация все-таки реализует свой огромный потенциал. Прошлой осенью я уже писал, что это страна, которая обладает качественным человеческим капиталом, богатыми природными ресурсами и богатой историей, и потому вполне могла бы стать членом "Большой двадцатки". Однако Иран показал намного более худшие результаты, чем можно было ожидать. После нанесения военных ударов — в том и только в том случае, если иранцы смогут сплотиться, — эта страна сможет осуществить переход в лучшем случае к представительной толерантной демократии или же, по крайней мере, стать стабильной страной, которая ставит экономические и национальные интересы выше идеологии и позволяет людям жить нормальной жизнью, — а это многие иранцы уже наблюдали собственными глазами, например, в Турции и Объединенных Арабских Эмиратах.

Итак, наступил напряженный момент, исход которого неизвестен. Однако я вижу свет в конце туннеля. Правда, не совсем ясно — вдруг этот туннель обрушится. <...>