Верный признак того, что весна пришла в мой московский район, — это когда пожилые жители дома, «бабушки и дедушки», как их тут называют, устраиваются на лавочках у подъездов.


Каждый раз, когда ты выходишь из подъезда, они замечают: ушла. Каждый раз, когда возвращается, они видят: вернулась.


Иностранные журналисты в России привыкают к тому, что за ними следит служба безопасности ФСБ. В моем же доме есть собственная служба безопасности. Настолько эффективная, что я опасаюсь делать что-то глупое в их присутствии.


Примерно с месяц назад большой черный автомобиль припарковался прямо на проходе и перегородил дорогу нам, жильцам. Когда он простоял там сутки, я решила написать слово «ХАМ» (хорошее русское слово, которое может значить все нюансы между негодяем, нахалом и придурком) тушью на листе бумаги А4 и приклеить ее на лобовое стекло.


Но акция так и не состоялась, так как старички и старушки сидели на лавочке с утра до ночи. Они точно очень заинтересовались бы моими действиями, наверняка, многие даже стали бы меня подбадривать. Но ведь могло случиться так, что кто-то из них оказался бы бабушкой или дедушкой нахала.


Тусовка на скамеечке — очень общительная. Когда я прохожу мимо, мы всегда здороваемся, и они вежливо восхищаются моим самокатом. 

Но самый большой восторг у них вызывают проходящие мимо люди с собаками. «Моя лапочка, — говорят они собаке, — Моя сладкая, моя хорошая!»


Русский язык предоставляет целую палитру обращений как к двуногим, так и к четвероногим. Пожилые тетки называют меня иногда «доченька». Если бы я была мужчиной, они бы говорили «сынок». Русские, обращаясь к пожилым тетям или дядям на улице, могут называть их «бабуля» или «дедушка».


По-шведски это звучит очень интимно. По-русски же это — вовсе не признак близкого знакомства. Расстояние между официальным и интимным здесь очень мало, и можно весьма быстро перейти к обсуждению каких-то экзистенциальных вопросов с человеком, которого едва знаешь, причем это вовсе не значит, что в результате вы станете близкими друзьями. Это словно проблеск внутренней жизни человека, его переживаний — а затем тебя снова уносит вихрь миллионного города.


В моем районе есть армянская швея Сиран. Она латает поврежденную одежду так хорошо, что та становится практически как новая, и наша семья — в числе ее самых верных клиентов. Сиран любит детей и каждый раз, когда я прихожу с дочерью, она расцветает.


«А у вас есть дети?», — спросила я однажды.


Это, конечно, вопрос, который никогда нельзя задавать, — но не в России. Здесь можно спрашивать людей, в какого бога они верят, какая у них зарплата, есть ли у них дети или супруги.


«К сожалению, нет. Мой муж и я много лет пытались завести детей. Но не получается», — сказала Сиран.


«Грустно слышать».


«Грустно. Но мы молимся богу и надеемся, что он услышит нашу молитву».


Мы улыбаемся друг другу.


И все.


Мои отношения с соседкой едва ли назовешь близкими. И тем не менее кое-что друг о друге мы знаем. Ведь у нас общий тамбур.


Сама она — совсем не дружелюбный человек. В первые два года моей жизни в доме она не здоровалась, а лишь кисло смотрела на меня. Я ее видела не так часто, она заботилась о своей больной матери и редко выходила. Ее взрослый сын несколько раз до смерти меня напугал, когда колотил в дверь матери, весь покрытый кровью. Однажды он спьяну заснул у нас в тамбуре и храпел так, что было слышно у меня в квартире.


Я не знала даже, как зовут мою соседку, но знала, что у нее сын-алкоголик и больная мать.


Однажды я впервые увидела ее сидящей на лавочке у подъезда. Была весна, светило солнце. Я улыбнулась ей.


«Вы сидите на улице! Как хорошо».


«Теперь я могу это делать. Мама умерла».


«Печально».


«Очень тяжело. Между прочим, меня зовут Тамара. Пора бы нам, пожалуй, уже и познакомиться».