«Власть развращает и отдаляет от людей», ¬— сказал о главе ФИФА Зеппе Блаттере Михал Листкевич (Michał Listkiewicz) (польский футбольный арбитр, — прим.пер.), по всей видимости, осознанно повторяя одну из самых избитых правд о природе власти. Однако в его устах она звучит удивительно свежо, ведь Блаттер никогда не был частью каких-нибудь государственных структур и не занимал постов, с которыми традиционно связаны атрибуты публичной власти. Он не входил ни в какие правительства и даже не был парламентарием. Его империей был мир футбола, а, собственно, еще более узкая сфера: он стоял во главе объединения, которое (несмотря на свой глобальный масштаб) охватывало лишь самый малый и незначительный фрагмент важных для человечества вопросов.

Откуда же тогда у руководителя мирового футбола взялось это опьянение властью? Откуда взялось моральное разложение, сделавшее из, как говорит о нем Листкевич, «хорошего человека» монстра, который запершись в бетонном «склепе» в окружении прихвостней из кантона Вале ждет Нобелевской премии мира и хвалится, что именно с ним, а не с Папой римским или генсеком НАТО первым встретился Барак Обама? Безумие? Оторванность от действительности? Или, может быть, наоборот, реальная власть, которую так мастерски чуял (что, пожалуй, уже в прошлом) Юлий Цезарь мирового футбола? Я бы не стал недооценивать второй вариант. Ведь пирамида, на вершине которой восседал швейцарец, стала важнее публичной власти, а объем ее активов превосходил бюджет многих стран. Речь здесь даже не о деньгах, средствах ФИФА или доходах от организуемых ей чемпионатов. Главный актив Блаттера, его предшественников и преемников — это капитал эмоций, которые люди связывают с футболом. Именно благодаря ним они становятся гражданами этого неофициального государства и способны тратить миллиарды, которые так мастерски чуял Блаттер.

Глобализация? И да, и нет. Ведь казус ФИФА — не первый и не уникальный. С древних времен всегда появлялись какие-нибудь объединения, которые формировались и набирали силу в противопоставлении государственным институтам. Они тоже обычно занимались управлением эмоциями, контролировать которые не умело или не хотело государство. В прежние времена это были в основном религиозные объединения и связанные с ними структуры. Насколько сильными конкурентами они могут стать для государства, понимали самые умные правители, как римский император Диоклетиан, который боролся с уже окрепшим христианством, защищая старые культы; или Филипп Красивый, который атаковал и разгромил «трансграничную» структуру своего времени — орден тамплиеров. Исходя из примерно того же принципа, властители следующих эпох боролись с масонством или поддерживали его, противостоя остающейся более сильной Церкви.

Это было раньше, скажет заскучавший читатель. А что сегодня? Ответ прост: современное государство практически полностью отказалось от управления человеческими эмоциями. Со времен Просвещения начала расширяться сфера светскости государств, либеральная демократия дала нам еще больше свободы как в духовной, так и в материальной области. А технический прогресс стал подминать под себя все более обширные области нейтральных по отношению к государству человеческих чувств.

Мы все больше становимся клиентами супермаркета Auchan, пользователями Google или карт Visa, чем гражданами Польши или Франции. Мир виртуальных игр вовлекает нас сильнее, чем кампании перед выборами в парламент или попытки демонтировать демократию. Мы часами следим за перекатыванием мяча на стадионе или перед экраном телевизора, объедаясь чипсами и выпивая литры пива. Мир реальной власти отодвигается в загадочную теневую зону, а мы ассоциируем себя с миром изобилующих эмоциями иллюзий. Именно поэтому Зепп Блаттер может чувствовать себя Юлием Цезарем, а глава Google — давать поучения по вопросам морали в русле принципа «раз мы все о тебе знаем, воздержись от рискованного поведения».

Обречены ли мы на жизнь в таком мире постепенно размывающейся власти? Власти, переходящей в руки специалистов по коллективным эмоциям, неважно, кто они: руководители ФИФА, владельцы сети Wal-Mart или Google? По всей вероятности, да. Я не вижу пути это изменить. Возможно, так для нас будет лучше, ведь если бы все эти сферы хотело присвоить себе государство, понятие «тотальная власть» могло бы оказаться слишком слабым.