Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Россия использует на Украине новый алгоритм ведения боевых действий, недоступный Западу, пишет JW. Вместо решающих сражений Москва выбирает кибернетическую тактику: важно не то, кто возьмет больше земли, а то, чья система продержится дольше.
Ларс Ланге (Lars Lange)
Россия в конфликте на Украине не стремится к решающим сражениям, а рассматривает текущие линии фронта в контексте общего процесса изматывания противника. О кибернетическом способе ведения боевых действий Москвой расскажем подробнее.
Западные аналитики измеряют украинский конфликт метрами в день. По новым расчетам Центра стратегических и международных исследований (CSIS) российские войска с начала 2024 года продвигаются в среднем на 15-70 метров в сутки. Это, говорится в отчете, медленнее, чем в битве на Сомме в 1916 году. Британская газета The Telegraph повторяет: "Российские войска продвигаются медленнее любой другой армии за последнее столетие". Вашингтонский аналитический центр делает из этого вывод: Россия якобы платит чрезвычайно высокую цену за минимальные территориальные приобретения и потому превращается в державу второго или третьего ранга. Эти результаты, утверждается далее, принципиально не приближают Москву к цели — военному завоеванию Украины.
Однако такой вывод экспертов основан на категориальной ошибке. С весны 2023 года нигде на фронте не просматривается документально подтвержденная попытка России осуществить классический прорыв в глубину обороны противника. Не видно ни массированных танковых бросков, ни оперативной фазы развития наступательного успеха. Похоже, русская система не ориентирована на наступление в западном смысле слова; она ориентирована на контроль соотношения сил и создание "зон изнурения".
То, что западные наблюдатели трактуют как отсутствие наступления, может быть иным пониманием эффективности: здесь нет понятия "зимнее наступление", есть непрерывная подстройка собственной результативности. Россия воспринимает линии фронта не как целевые показатели, а как мерные шкалы процесса истощения. Боевые действия ведутся как непрерывный кибернетический контур управления (то есть принятие наилучших управленческих решений), в котором важнее кривые потерь и боевого эффекта, чем прирост территории.
Если такая интерпретация верна, то расчет делается не на победу через завоевание территорий, а на победу через устойчивость всей системы: важно не то, кто возьмет больше земли, а то, чья система продержится дольше. Россия удерживает давление ниже той точки, где нестабильной стала бы собственная система, и одновременно пытается массивно перегрузить систему противника — до момента, когда у него рухнут логистика, призыв личного состава, экономика или вся структура управления. Конфликт завершается не прорывом, а системным сбоем у одной из сторон.
Туман рассеивается
Эту форму ведения боевых действий можно назвать кибернетической: саморегулируемой системой, которая учится и адаптируется через обратную связь. Концептуальную основу такого подхода можно приписать советскому военному теоретику Александру Свечину. Для Свечина военная стратегия была не планом, а постоянной реакцией на изменение общей обстановки. Там, где Карл фон Клаузевиц ставил в центр решающее сражение, Свечин развивал концепцию системы общей адаптации: война как непрерывный процесс стратегической подстройки. В этом смысле сегодняшняя российская модель — скорее "по Свечину", чем "по Клаузевицу". В итоге можно вывести формулу: военная модель Свечина плюс цифровизация.
Теоретическим мостиком здесь выступает американский математик Норберт Винер, основатель кибернетики. Он определял кибернетику как науку об управлении и регулировании через обратную реакцию: система наблюдает за средой, обрабатывает данные, корректирует поведение. Кибернетический способ ведения конфликта означает, что боевые действия организуются как контур управления — ради того, чтобы при минимальных собственных затратах наносить максимальный системный ущерб противнику.
Разница с прежними попытками "рационализировать" войну принципиальна. Если министр обороны США Роберт Макнамара во Вьетнаме пытался постфактум "оцифровать" успех, например, статистикой по числу убитых, то Россия создала алгоритм боевых действий на уровне их организации: от отчетных цифр к данным обратной связи в реальном времени. Этот способ ведения военных действий можно описать как "цифровизированный индустриальный процесс разрушения": Россия ведет боевые действия как фабрика — стандартизировано, на основе больших данных, серийно. Цель — не прежде всего территория, а планомерное истощение систем противника. Эта модель абстрактна и выглядит как процесс, поэтому часто непонятна западным наблюдателям, которые измеряют успех километрами. Российский подход работает на другом уровне абстракции: Запад фокусируется на "величинах запаса", например, на конкретном контроле над территориями, тогда как Россия опирается на "потоковые величины", то есть на соотношение затрат и эффекта во времени.
Техническим "хребтом" служит ЕСУ ТЗ (ESU-TZ) — российская единая система управления тактического звена, сводящая подразделения, средства разведки и огневое поражение в общее информационное поле. По смыслу сопоставима с западными C2-системами, но оптимизирована под обратную связь и подстройку в реальном времени. Сенсоры подпитывают единое информационное поле, алгоритмы и модели помогают ранжировать цели, а огневые средства действуют при заметно меньшей временной задержке. Это и есть компьютерное сердце кибернетической модели боевых действий.
Одно из самых точных описаний новой формы военных действий пришло из самой России. Юрий Балуевский, бывший начальник Генерального штаба ВС РФ (2004–2008), и Руслан Пухов, директор Центра анализа стратегий и технологий, опубликовали в декабре 2025 года статью "Цифровая война — новая реальность". В ней они описывают происходящее на Украине.
Главное изменение, по их словам, заключается в полной прозрачности поля боя: "туман войны" рассеялся. Из-за повсеместных беспилотников, спутниковой связи и сетевых сенсоров возникает единая информационная среда, в которой тактический, оперативный и стратегический уровни функционально сливаются. Границы между уровнями взаимодействия размываются. Второе фундаментальное изменение: тактическое поле боя и глубина пространства на многие десятки километров превращаются в "зоны тотального уничтожения". В таких зонах любое перемещение, любая концентрация сил мгновенно обнаруживается и становится уязвимой для удара. Следствие — крайняя рассредоточенность и очень низкая плотность боевых порядков.
Катализатором этой эволюции Балуевский называет появление глобально доступных спутниковых сетей вроде Starlink. Впервые возникла сквозная, масштабируемая информационная инфраструктура, позволяющая протянуть контур обратной связи до самого нижнего тактического уровня. Кибернетическая логика здесь не в виде теоретической схемы — ее можно наблюдать эмпирически. В качестве примеров назовем три элемента: массовое применение беспилотников "Герань", индустриализированное использование планирующих авиабомб и организационную модель российского подразделения беспилотных систем "Рубикон".
Новый тип беспилотного подразделения
Организационное воплощение кибернетического подхода можно увидеть на примере подразделения беспилотных систем "Рубикон". Оно было создано в августе 2024 года по распоряжению министра обороны Андрея Белоусова и, в отличие от частей, отвечающих за "обычные" беспилотники, подчинено ему напрямую. "Рубикон" объединяет боевое применение, разработку, производство и испытания БПЛА в интегрированной модели с контурами обратной связи. В Центре подразделения есть собственные отделы разработки, учебный центр, аналитическое подразделение и самостоятельные боевые группы. Существенная часть технологических решений приходит из так называемой "народной оборонной индустрии", от отдельных людей или небольших компаний, которые по собственной инициативе создают технологии для российской армии. "Рубикон" дает таким разработчикам прямую обратную связь о текущих потребностях и проблемах на фронте. Удачные решения масштабируются и переводятся в массовое производство.
Самый наглядный пример — беспилотники на оптоволокне, невосприимчивые к радиоэлектронным помехам. Системы сначала испытали в Курской области, а затем за считанные недели развернули по всему фронту. Ключевое отличие от классических военных структур в том, что "Рубикон" экспериментирует в военной среде как настоящий стартап — быстрые тесты, прямые системы обратной связи от фронта к разработке, но также способен быстро масштабировать удачные решения на все вооруженные силы благодаря государственной "вертикали". Если Украина инновационно работает снизу вверх, но, судя по всему, испытывает трудности с систематизацией инноваций, то Россия умеет быстро расширять проверенные решения на всю армию и оборонную промышленность. "Рубикон" соединяет оба подхода.
Старую технику доводят до нового технологического уровня
Однако эта организационная инновация работает лишь вместе с конкретными системами вооружений, вписанными в кибернетическую логику. Так, массовое применение российских планирующих авиабомб — функциональное развитие старого типа оружия. В основе это все те же авиабомбы советского образца, дополненные сравнительно простыми комплектами планирования и наведения. Их промышленное производство несложно, линии существуют десятилетиями, а себестоимость заметно ниже, чем у современных крылатых ракет. Но решающее свойство в другом: за последние месяцы точность таких боеприпасов заметно выросла. По рисунку попаданий видно, что планирующие бомбы применяются прицельно — вдоль заданных оборонительных структур. Удары ложатся по линиям траншей, укрытиям, известным пунктам сосредоточения и тыловым связующим маршрутам. Целые участки фронта "прорабатываются" системно — не ковровой бомбардировкой, а структурно, методично и последовательно.
Эта точность возникает не только из технической составляющей самой бомбы, но и из ее включенности в общий сенсорный контур. Разведка с беспилотников, мониторинг поля боя и обратная связь по предыдущим ударам позволяют постоянно уточнять параметры целей.
Функциональная роль планирующих бомб довольно ясна: они предназначены для выборочного разрушения глубоко эшелонированных, укрепленных оборонительных позиций противника. Украинская оборона во многих местах строилась годами — с траншейными системами, бетонными укрытиями, перекрытыми ходами сообщений и тыловыми опорными пунктами. Именно эти структуры точными ударами планирующих бомб систематически уничтожаются или выводятся из строя.
Результат — обесценивание позиции, не обязательно их немедленная сдача. Исчезает укрытие, убежища становятся непригодными для военного использования, логистические пути ломаются. Наступающая пехота получает качественно иной боевой ландшафт: продвижение идет в уже "выпотрошенную" оборону при заметно меньших собственных потерях.
В логике кибернетической модели планирующая бомба — не грубый инструмент, а точный элемент контура управления. Низкая стоимость производства, высокая частота применения и растущая точность сочетаются с быстрой обратной связью с поля боя. Эффект достигается не единовременно, а оптимизируется пошагово. Планирующая бомба показательно отражает характер нынешнего боевого столкновения: старая по базовой форме, высокоточная по принципу применению, встроенная в непрерывный, основанный на данных процесс изматывания. Это не признак технологической отсталости, а выражение нового подхода, который ставит эффективность выше технического совершенства.
Коллапс как цель
Если планирующие бомбы действуют против укрепленных структур противника, то вторая система бьет по инфраструктуре "за спиной" обороняющихся. Беспилотник "Герань" воплощает принцип индустриальной модели ведения боевых действий. По украинским данным, с 2022 года было применено до 120 тысяч таких аппаратов. В течение 2025 года "Герань" прошла несколько технологических ступеней развития. С лета Россия серийно оснащает эти беспилотники китайскими модемами mesh-сетей и фронтальными камерами. Это впервые делает возможными удары по движущимся целям, например, по локомотивам и железнодорожным составам. Оружие, которое задумывалось как стратегическое средство поражения стационарных объектов, превращается в более универсальную платформу.
Еще показательнее тактика его применения. В июне 2025 года Россия принципиально изменила стратегию нанесения ударов. Вместо нерегулярных волн из БПЛА Москва выстроила непрерывный "фоновый шум" из 50-100 полетов "Гераней" в сутки, дополняя его еженедельными массовыми волнами — более 500, местами более 800 комбинированных ударов беспилотниками, ракетами и крылатыми ракетами. Эта комбинация постоянной нагрузки и периодических сильных атак на перенасыщение — не импровизация, а управляемая донастройка системы.
Драматический эффект серийного разрушения особенно проявился в начале февраля 2026 года. После месяцев систематических ударов по энергетической инфраструктуре Украина пережила общенациональное отключение электричества, затронувшее даже части соседней Молдавии; остановилось и киевское метро. Ситуацию описывали как "апокалиптическую".
Этот коллапс — не случайность, а предсказуемый итог индустриального способа ведения военных действий. У Украины осталось лишь 11 гигаватт генерирующих мощностей, тогда как зимой требуется 16-18 гигаватт. 70-90 % оставшейся электроэнергии дает атомная генерация. Во время блэкаута мощность атомных станций частично пришлось снижать.
Таким образом, "Герань" — это не "территориальное" оружие. Оно служит не для захвата территорий, а для серийного, масштабируемого создания эффекта против общенациональных систем противника — вплоть до их коллапса. Это кибернетический способ ведения конфликта в наиболее ясной форме: постоянное давление, контролируемая интенсивность, измеримое изматывание, системный отказ. Однако "Герань" действует прежде всего в стратегической глубине — по промышленным объектам, электростанциям и энергосетям, городской инфраструктуре. Между непосредственным полем боя и этой стратегической глубиной долго оставалась "дыра". Теперь Москва пытается ее закрыть.
"Зоны тотального уничтожения"
С появлением новой категории беспилотников средней дальности геометрия поля боя меняется принципиально. Новый российский БПЛА с дальностью полета 300 километров закрывает разрыв между тактическими FPV-дронами (FPV — управление по картинке "от первого лица". — Прим. ИноСМИ) и стратегическими средствами поражения большой дальности. Этот дрон устроен предельно просто, вероятно стоит заметно меньше 10 тысяч евро и нацелен на склады снабжения, командные пункты и подвижные цели на глубине 100-300 километров за линией фронта.
Это позволяет сдвигать "зоны тотального уничтожения", о которых пишет Балуевский, далеко в прежний тыл. Чтобы понять, что это означает, важно различать два способа применения военной силы: ударную волну и волну постоянного давления. Ударная волна — кратковременный, концентрированный импульс применения силы: много огня за короткое время, ставка на локальный прорыв, заметно выше собственная уязвимость и потери. Цели — быстро изменить обстановку, занять территории и развить успех. Это классическая маневренная война.
Волна постоянного давления действует иначе: долго и на большой площади. Вместо разовой "вспышки" возникает постоянное, управляемое давление. Удары распределяются по широкому пространству, каждый отдельный удар остается дозированным, повторяется и модулируется. Крупные соединения при этом не подставляются под удар. Цель — не прорыв, а изматывание: ресурсы противника шаг за шагом истощаются, его реакция проверяется и выжигается.
"Зоны тотального уничтожения" возникают не из ударных волн, а из волн постоянного давления.
Теперь поле боя можно разделить на концентрические кольца постоянного давления. Внутреннее кольцо — от нуля до 30 километров от линии фронта — превратилось в абсолютную "зону смерти": передвижение техники здесь почти невозможно. Среднее кольцо — глубиной от 30 до 300 километров — контролируют системы вроде "Молнии" или "Италмаса". Раньше эта зона считалась относительно безопасным тылом для командных пунктов, логистических узлов и мест сосредоточения войск. Внешнее кольцо перекрывается стратегическими средствами поражения вроде "Герани-2", способными поражать цели на расстоянии значительно больше одной тысячи километров.
Ключевой момент заключается в том, что эти зоны не дают выигрыша в территориальном приобретении. Они создают системное давление. Классический принцип защиты расстоянием больше не работает. Само понятие тылового пространства размывается. В результате весь район до 300 километров за фронтом превращается в непрерывную зону давления: ее не занимают, но за счет постоянной угрозы функционально контролируют.
Сила за счет разъединения
Это пространственное "пропитывание" поля боя не может не ударить по привычным военным концепциям. Распад классического способа ведения боя общевойсковыми соединениями — одно из самых недооцененных последствий кибернетического способа ведения боевых действий с помощью дронов. Это хорошо видно на примере высказывания британского военного аналитика Джека Уотлинга (Jack Watling) из Королевского объединенного института оборонных исследований (Royal United Services Institute). В прошлом году он писал в исследовании: "FPV-дроны особенно эффективны, когда их комбинируют с другими родами войск".
Однако российское элитное подразделение "Рубикон" показывает, как беспилотники работают наиболее результативно на практике: не в связке, а в разъединении. "Рубикон" действует автономно, ведет собственную разведку и сам выбирает цели — без тактической привязки к бригаде, без маневренной задачи, без связи с "общевойсковым боем". Эффект возникает именно из разъединения, а не из интеграции: децентрализация, ударная масса вместо сложной координации, постоянная угроза противнику 24 часа в сутки, семь дней в неделю. "Рубикон" — автономный кластер уничтожения.
Между тем общевойсковой бой строится на концентрации усилий, движении, внезапности, временной согласованности и взаимном прикрытии. Танки защищают пехоту, пехота обеспечивает танки, артиллерия готовит местность, все элементы действуют синхронно. Но на "прозрачном" поле боя эти принципы перестают работать: любая концентрация сил и средств сразу обнаруживается противником дистанционно. Любое движение притягивает дроны, эффекта внезапности почти нет. Координация означает скопление, а скопление становится целью для роевых атак FPV-дронов. Танки превращаются в приоритетную добычу для дроноводов, пехота почти не может маневрировать. Общевойсковой бой распадается на отдельные компоненты, потому что исчезло его ключевое условие — ограниченная видимость.
Ошибка Уотлинга симптоматична для западного мышления: он пытается втиснуть новую технологию в старые концепции. Но дроны работают не как "добавка" к общевойсковому бою. Они его замещают.
Устарели ли танки?
На Западе кризис использования танков чаще всего объясняют недостатком их защиты. Это неверно. Проблема структурная. Танки создавались как защищенные платформы для "огня прямой наводкой": танку нужно видеть цель, чтобы поражать ее. Дронам прямая видимость не нужна — они действуют на дистанции, управляются с десятков километров и бьют по целям, которые оператор видит лишь по видеопотоку. Эта асимметрия имеет решающее значение: на "прозрачном" поле боя танк обнаруживают и атакуют еще до того, как он сам окажется в зоне эффективного ведения огня.
В августе 2025 года украинская разведка в пределах 70 километров от линии фронта обнаружила лишь 23 российских танка — по сравнению с 470 танками только на южном направлении в мае 2023 года. Танки исчезли не потому, что они уязвимы. Они в значительной степени исчезли потому, что для индустриального процесса разрушения они слишком дорогие и слишком "открытые". Того же эффекта — изматывания сил противника — можно добиваться меньшими и более управляемыми средствами. Танки, прежде всего, — инструмент маневренного противостояния. Для кибернетического способа ведения боевых действий они плохо подходят.
Устаревание танков — лишь самый заметный симптом более широкого сдвига военной парадигмы. Западным военным мыслителям трудно осмыслить этот поворот, потому что он ставит под вопрос их базовые категории. Кибернетический способ ведения военных действий, "молекулярные" поля боя, автономные кластеры уничтожения, размывание оперативной глубины и сенсорно-эффекторные сети как первичное оружие — на Западе это во многом остающиеся неосвоенными понятия и концепции.
Противостояние на Украине больше не является полем битвы в классическом смысле. Это процесс, управляемый правилами, где интенсивность, частота и эффект ударов постоянно настраиваются. Важнее не максимальная жесткость, а управляемость применения силы. Боевые действия на Украине могут быть частью более длительного процесса обучения и адаптации российской армии. Поэтому главный разрыв с прежним типом боевых действий заключается не только в отдельных видах вооружений или тактиках, а в переходе от боевого соприкосновения, ориентированного на сражении, к длительному противостоянию. Тот, кто продолжает измерять украинский конфликт километрами, не понимает его главной логики.
