Писатели-романисты от Ле Карре (Le Carré) до Эмиса (Amis) одержимы Россией. Ничего удивительного: российская действительность дает богатую пищу для творческого воображения.

В комнату входит человек. Лет, скажем, этак пятидесяти, со слегка взъерошенными седеющими волосами. Какая у него история? Если он русский, скорее всего, кто-то из его бабушек и дедушек умер во время блокады Ленинграда, а другой – во время чекистских «чисток». Прожив полную безрадостного повседневного героизма жизнь при советской власти он, возможно, потерял все свои сбережения и жилье во время гиперинфляции и рэкета девяностых. Вероятно, попутно он влюбился, родил детей, — делал обычные вещи, которые происходят в жизни людей в любом уголке земного шара.

Всякая жизнь интересна, и одна из задач художественной прозы – показать это. Но эта задача сильно облегчается, когда герои романа живут в России; в этом и кроется секрет того, почему Россия в последние годы не только породила плеяду олигархов-диссидентов и мошенников-шпионов, но вдохновила писателей на множество романов. Я имею в виду именно романы, написанные англоязычными авторами, от детективов типа «Arkady Renko mysteries» («Тайны Аркадия Ренко») Мартина Круза Смита (Martin Cruz Smith) до «Leningrad books» («Ленинградские книги) Хелен Данмор (Helen Dunmore). (Впрочем, из числа современных российских писателей, живущих на родине, на удивление немногие нашли широкий отклик у читателей за рубежом. Эпоха Путина в целом не благоприятствует насыщенному литературному процессу). Волна романов с российской тематикой отражает заманчивость российской неупорядоченности. Но, думаю, она еще и говорит нам о нашей собственной моральной тревожности.

Привлекательность этой страны для Ольги Грушиной (Olga Grushin), Гэри Штейнгарта (Gary Shteyngart) и Дэвида Безмозгиса (David Bezmozgis) понять легко. Они родились в Советском Союзе и эмигрировали в Северную Америку еще детьми. Они унаследовали память о народных страданиях, а также все богатство и образность русского языка. Погибший Советский Союз, где с дефицитом сражались ловкостью и анекдотами, был естественной плодородной почвой для выращивания отменных рассказчиков. Наконец, система, казалось, рассыпалась вдребезги; открылся внешний мир (в книге Грушиной «The Dream Life of Sukhanov» («Жизнь Суханова в сновидениях»)  чудесно схвачен момент дезориентации, вызванной этим переломом). Добавьте к такому наследию гальванизирующий эффект иммиграции, и вы получите питательную среду для романистов.

Писателей во всех уголках мира пленяет широта и отчаянная честность российских авторов; многие воспринимают эту страну сквозь призму Толстого, Достоевского, Чехова и Василия Гроссмана. Но и современных авторов не обошла историческая наэлектризованность и судорога, питавшая работу прежних гигантов. Вспомните о замечательной саге о Гражданской войне Джеймса Мика («The People's Act of Love», «Человеческие деяния любви»), в которой описываются кастраты, каннибализм, иностранные армии, оказавшиеся отрезанными от источников снабжения: все это реалии России ХХ столетия, с ее лагерями, голодом и массовыми убийствами, весь этот обреченный, гнилой советский эксперимент.

И до сих пор, несмотря на относительно спокойное недавнее прошлое этой страны, на фоне того, что мир в целом после 9 сентября 2001 года стал более взрывоопасным, яркая событийность российской жизни продолжает привлекать. Россия все еще в большей степени империя, чем государство, с имперскими вывихами, с имперской пестротой и разнообразием. Как говорится в одной старой шутке, Россия снова находится в переходном периоде между двумя переходными периодами. Она остается местом, где все может случиться, и где все случается: официальный шаманизм в Бурятии, сектантство на Кавказе, капитализм, хотя и в искаженной российской версии, на каждом шагу. Огромная жаба непреходящей боли сжимает сердце России, отравляет сердце России.

Сатирическое изображение Санкт-Петербурга и Кавказа в книге Штейнгарта «Absurdistan» («Абсурдистан»), или призраки и магический реализм в не получившей достойной оценки книге Джины Очснер (Gina Ochsner) «The Russian Dreambook of Colour and Flight» («Русский сонник цветов и полетов»)  (в которой одичавшие дети обнаруживают трещину в поверхности земли) – лишь незначительно преувеличивают мрачную, нестабильную реальность современной России – как сюрреализм Булгакова в его «Мастере и Маргарите» или в романе «Роковые яйца» был довольно мягкой сатирой на капризы и крайности тоталитаризма. Приехав в такую страну, задаешься вопросом: что я здесь делаю? Если вы писатель, вопрос может звучать немного по-другому: может быть, я должен что-то с этим сделать.

Российский экстрим чрезвычайно разнообразен. Очевидны крайности физические. Большая часть этой обширной страны на протяжении полугода или даже больше скована холодами. Фактически любая деятельность на открытом воздухе – приходится ли завести машину или пройти по заваленным сугробами улицам – способна стать мини-испытанием. Столь суровая действительность помогает объяснить, почему Достоевский и другие авторы постоянно словно воздевают  руки к небесам. Фундаментальные вопросы: «Почему мы здесь? Кто виноват? – некоторым образом встают более остро при температуре —200С или во время трехсуточного путешествия на поезде.

Я в своем романе «Snowdrops» («Подснежник»)  попытался передать драматизм российской смены времен года, от долгой зимней спячки через весеннее возрождение к самозабвенному расцвету лета – и то, каким образом зима и снег, помимо непосредственного создания суровых условий, формируют психологию и ритм российской жизни. «Подснежник», похороненный или прячущийся под снегом, пока не наступит оттепель, в моей книге становится метафорой темных, скрытых и, в конечном счете, неотвратимых истин, о которых рассказчик, от лица которого ведется повествование, плывущий по течению молодой английский юрист, предпочитает не думать.

Другая ось, характерная для российского менталитета, это нравственность: в диапазоне от индивидуальной ответственности до острого морального выбора. Хорошие времена в России некотором образом лучше, чем в других местах мира – возможно в силу того, что могут внезапно кончиться – и хорошие люди тоже. В этой стране вызревают истинные святые, художественные образы которых встречаются в русской литературе XIX века. Современные западные писатели обычно сильнее интересуются персонажами, которые хотели бы быть хорошими, но пока еще не вполне таковыми являются; людьми, готовыми к достижению взаимопонимания, старающимися не причинять вреда, но и не от чего не страдающими, как страдает, например, советский детектив из романа Тома Роба Смита (Tom Rob Smith) «Child 44» («Ребенок 44»), или Суханов из романа Грушиной – специалист по истории искусств, совершивший предательство, с расстроенной психикой и трагическим прошлым.

Святые, как и те, кто пошел на компромисс, сталкиваются с этим выбором в силу особенностей России на другом конце этического спектра. Мартин Эймис (Martin Amis) в своей жестокой повести  «House of Meetings» («Дом встреч»), рассказывающей о ГУЛАГе и о его «послежизни», называет Россию «Страной ночного кошмара»: «И это всегда самый сложный кошмар. Всегда самый талантливый кошмар». Откровенная жестокость безумных царей и Сталина осталась в прошлом; их преемники просто безжалостны и мрачно безнравственны.

Теории преступного заговора, тайных организаций процветают в России, как и в этой истории, потому что – потому что это есть в действительности. Для Эймиса и других тайна России, в конечном итоге, сводится к проблеме существования зла.
Как в записках путешественников отражаются не только реалии новых мест, но и их собственный образ мыслей, так для многих романистов Россия не является нравственным зоопарком, или не только им, который писатель и читатель может посетить со спасительным чувством собственного превосходства. Это еще и место для испытания чувства собственного достоинства и собственного превосходства.

Россия веками была для Запада своего рода ярмарочный «кривым зеркалом». Она похожа и непохожа на нации-победительницы. На протяжении всего периода холодной войны она была другим миром, чужим, непознаваемым, враждебным – весьма подходящей обстановкой для фильма ужасов. Что-то от прежнего ощущения угрозы отчасти сохраняется в описании российской мафии в последней книге Джона ле Карре (John le Carré) «Our Kind of Traitor» («Наша разновидность предателя»). В то же время Россия – страна европейская, теоретически, христианская и промышленно развитая. Она имеет свою высокую культуру, известную на западе, а также признанную архитектуру. Посетите Москву на пару дней – вы увидите обычный североевропейский город, с обилием неоновой рекламы и плохими дорогами. Чтобы вам открылась ее дикость, придется задержаться здесь на более длительное время. Как выразился  маркиз де Кюстин после своего путешествия по России в 1839 году, «слишком легко оказаться введенным в заблуждение внешними признаками цивилизации».

Один вопрос, который звучит во многих романах, действие которых происходит в России: действительно ли это место, которое выглядит таким похожим, на самом деле похоже; все ли, что случается там, могло бы случиться и здесь, могло бы случиться с нами, если бы мы отбросили наши запреты и наши собственные «внешние признаки цивилизованности». Герой Штейнгарта в его романе «Абсурдистан» – житель России, получивший образование в Америке, чья странная одиссея представляет собой в какой-то мере исследование, насколько в действительности различны эти две части его личности. Британские влиятельные круги, при всем при том, весьма почтительно относятся к российской наличности.

Стали ли бы мы доносчиками в 1930-е годы, если бы от этого зависела наша жизнь? Сохранили ли бы мы свою честность сегодня, когда практически все вокруг продали свою? Этот последний вопрос я попытался поставить в своем романе. Ник, от лица которого ведется повествование, попадает в Москву в тот момент, когда там в разгаре страсти вокруг нефтяного бума. Он обнаруживает, что за человеком он мог бы быть, – а, возможно, и был всегда, — если бы жил в России.