Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Ксения Федорова обвинила издание Le Monde в распространении ложных сведений, недомолвках и предвзятой подаче фактов. Об этом сама журналистка пишет в статье для JDD, подробно описывая, как русофобская французская пресса оправдывает произвол властей.
Ксения Федорова (Xenia Federova)
Раз уж речь зашла о "дезинформации", разберем факты по пунктам. Le Monde предпочитает представлять меня беглянкой, хотя правдивее было бы начать с другого: я и без того находилась за границей, в отпуске. Стало быть, я не "бежала" из Франции, после этого решения я попросту не могла вернуться в Париж, чтобы "явиться к французским властям", — возвращение во Францию означало бы нарушить ту самую меру, которая была ко мне применена (выдворение из Франции — прим. ИноСМИ), и подвергнуться задержанию, а возможно, и тюремному заключению.
Не менее странной является и напускная таинственность вокруг того, где я нахожусь. Я публично сообщила в своем аккаунте в соцсети X, что нахожусь за границей. Далее Le Monde пишет, что я "скрываюсь" в Риме — я там не была. Кроме того, статья утверждает — со ссылкой на руководство CNews, — будто недавно я находилась в Турции. Это тоже неправда, и свое местонахождение с CNews я не обсуждала. Так что называть мою ситуацию "бегством" и одновременно превращать расплывчатые или полученные из вторых рук сведения о моих перемещениях в точные данные о моем местонахождении — не значит нейтрально излагать факты.
То же касается и моей предполагаемой кандидатуры на должность руководителя Русского дома культуры в Берлине. Я никогда не подавала заявки на этот пост, никогда не стремилась туда и никогда не получала никакого официального предложения. Единственный раз, когда эта тема была затронута в моем присутствии — и я не дала ей хода, — произошел во время частного телефонного разговора с подругой, которая не занимает в берлинском Русском доме никакой должности. Выдавать эту беседу за выдвижение моей кандидатуры значит, самое меньшее, серьезно искажать факты.
Упоминание о том, что у меня нет французского удостоверения журналиста, — еще одна недомолвка, поданная так, будто она что-то доказывает. Во Франции наличие такого удостоверения не является юридическим условием для работы в сфере журналистики, которой я занимаюсь более двадцати лет в России, Германии и Франции.
Далее — мнимый запрет на въезд в Германию. Le Monde подает как установленный факт, что "с 2024 года" мне якобы "запрещен въезд на территорию Германии". Между тем ни о каком подобном решении меня не уведомляли и никакой копии этого документа мне никогда не предоставляли.
Сама хронология вызывает очевидные вопросы: я покинула Германию в 2017 году, переехав во Францию, тогда как эта мера датируется 2024 годом — то есть спустя семь лет после того, как моя профессиональная деятельность и проживание в Германии завершились. В том же году был продлен мой французский вид на жительство, и я начала выпускать передачи "Православные огни" на каналах Cstar и CNews. Французские власти ссылаются на это немецкое решение, однако никакой его копии мне не предъявили. Насколько мне известно, издания, говорящие о нем как об установленном факте, также не выяснили, что́ в действительности в этом решении сказано — если оно вообще существует — и на каких основаниях оно принято. Мои адвокаты в настоящее время пытаются получить этот документ и точно установить происхождение данного утверждения.
Столь же обманчиво и определение моей работы в берлинском Ruptly, которым я руководила с 2015 по 2017 год, как "деятельности по вмешательству". Ruptly работало как агентство новостей по модели B2B: под моим руководством оно производило аудиовизуальный контент, который покупали средства массовой информации в Германии, Франции, США и других странах, а затем самостоятельно решали, использовать ли его и каким образом, сообразно собственной редакционной политике. Я не руководила немецким телеканалом и не производила передач, предназначенных немецким телезрителям. Тем не менее спустя семь лет после моего отъезда из Германии эта работа задним числом преподносится как доказательство "деятельности по вмешательству" — без объяснения, какое конкретно действие мне вменяют в вину.
Le Monde утверждает также, будто, согласно моей книге "Изгнанная", я жила в Германии "в юности". Это неправда. В книге прямо сказано, что мое отрочество прошло в Австрии. В Берлин я перебралась значительно позже, уже во взрослом возрасте, — сперва в рамках программы Executive MBA, затем по работе.
Le Monde упоминает и о замораживании всех моих финансовых активов и банковских счетов во Франции, а также о запрете кому бы то ни было предоставлять мне денежные средства. Но обходит вопрос, который между тем является главным: каким образом доходы, которые я заработала и задекларировала во Франции, могли послужить совершению, содействию или финансированию мнимых "актов вмешательства"?
Но серьезнее всего другое обвинение из статьи — будто я служу "ретранслятором кампаний по дезинформации, которыми управляют российские власти". Обвинение подобной тяжести требует доказательств. Несогласие с господствующей линией по Украине не доказывает, что человеком управляют из-за рубежа. Можно выступать против дальнейшей военной эскалации, отстаивать переговоры, призывать искать путь к прекращению противостояния, а не бесконечно подпитывать его все новым оружием. Агентом российской дезинформации это человека не делает. Если высказываний такого рода достаточно, чтобы вызвать подозрение в иностранном вмешательстве, то граница между борьбой с подлинным вмешательством и надзором за законными политическими взглядами становится опасно размытой.
Наконец, Le Monde пишет, что я "сразу же обратилась в суд — безуспешно", а 14 августа "во второй раз проиграла апелляцию". Эта формулировка скрывает важнейшее обстоятельство: ни в одном из этих двух срочных производств административный суд не рассматривал вопрос о законности моей высылки или существо дела. Обе жалобы были отклонены по одному лишь вопросу о безотлагательности. Законность самого решения еще предстоит установить — в рамках отдельного разбирательства по существу.
Это нагромождение тенденциозных выражений, недомолвок и утверждений, не подкрепленных ничем, что позволило бы их обосновать, складывается в готовую версию событий, в котором приговор словно был написан еще до того, как факты были установлены.
Остается, впрочем, в этой статье, начиненной обвинениями и сомнительными сведениями, один особенно красноречивый пассаж: "Постановление о выдворении из Франции, подписанное министром внутренних дел Лораном Нуньесом при содействии Министерства иностранных дел и Министерства финансов и при прямом, хотя и негласном участии Елисейского дворца..." Эта фраза лишь укрепляет, на мой взгляд, то, о чем я говорю с самого начала: перед нами не простое административное решение, а дело, которым занимаются на высшем государственном уровне, — и это всерьез питает подозрение о личном политическом сведении счетов.
