Программа открытия Бостонского симфонического оркестра (БСО) состояла исключительно из произведений русских композиторов. При этом, несмотря на отсутствие музыки Чайковского, Стравинского и Рахманинова, вечер получился ярким: дирижер БСО Андрис Нельсонс (Andris Nelsons) предложил свежий взгляд на произведения Шостаковича, Прокофьева и Мусоргского.

Концерт открылся шестиминутной «Праздничной увертюрой» Шостаковича, которую он написал в 1954 году для концерта в московском Большом театре в честь 37-й годовщины большевистской революции. Основой произведения, которое, как сообщается, он написал за три дня, являются фанфары, в середине угадывается тема композитора из «Леди Макбет Мценского уезда» и мотивы увертюры Глинки к «Руслану и Людмиле».

Отмеченное наградой «Грэмми» в прошлом году исполнение БСО под управлением Нельсонса Десятой симфонии Шостаковича радовало прозрачностью и сложностью. Представленная «Праздничная увертюра» отличалась открытостью, при этом не уступая в чистоте. Начальные фанфары продемонстрировали насыщенные медные оркестра. После них Нельсонс гнал музыку так, будто это был аккомпанемент к мультфильму «Дорожный бегун»; порой это напоминало добрую пародию Джона Уильямса в эпическом духе. В завершающих фанфарах Нельсонс вынес на первый план легкие отсылки композитора к царской России. Это произведение стало бы прекрасным открытием любого сезона оркестра.

Третьим фортепианным концертом Прокофьева солировал китайский звездный пианист Ланг Ланг (Lang Lang), чье исполнение может: 1) ошеломлять виртуозностью; 2) вызывать странного рода идиосинкразию; 3) отличаться грохотом по клавишам; 4) вмещать в себе все вышеперечисленные черты. На этот раз мы имели дело с пунктом 5) не отличаться ничем из вышеперечисленного. Конечно, это исполнение было удивительно техничным (разве Ланг Ланг может играть иначе?), но музыкант играл в выдержанном темпе, вдумчиво и атмосферно, как на записи  2013 года с Саймоном Рэттлем (Simon Rattle) и Берлинской филармонией.


Субботнее исполнение, однако, требовало гораздо больше фантазии, чем берлинская запись, за что необходимо отметить работу Нельсонса. Открывающее произведение сражение между роялем и оркестром было калейдоскопом с четко продуманной динамикой и фразами. Начинающийся во второй части темы прокофьевский по духу гавот  и вариации были исполнены резче обычного, но Ланг Ланг не упустил своего шанса воспользоваться обширным пространством знаменитой четвертой вариации и задержаться на ней, не впадая в крайность. Здесь и в роскошной второй теме финала Allegro ma non troppo он играл в духе Рахманинова, что, наверное, понравилось не всем. Мне действительно не хватало беззаботности (кто-то назовет это неповиновением), присутствовавшей в моих любимых записях Уильяма Капелла (William Kapell) и Марты Аргерих (Martha Argerich). Но, несмотря ни на что, это было взвешенное, вдумчивое исполнение, без вольностей и баловства.

Жаль, я не могу сказать того же о выходе Ланга Ланга на бис. Если что-то должно было продолжить концерт, это должно было быть что-то русское. Вместо этого он сыграл первое интермеццо мексиканского композитора начала XX века Мануэля Понса — салонное произведение, не отражающее ни вдумчивости композитора, ни его техники.

Сделанная в 1922 году Равелем оркестровая аранжировка фортепианного поризведения 1874 года Мусоргского «Картинки с выставки» сохраняла свою популярность почти в течение целого века, и на это были все основания. Возможно, она звучала не в столь русском духе, как, например, у Владимира Ашкенази, но Равель с величайшим уважением отнесся к произведению Мусоргского. Он написал утонченную аранжировку, с большим количеством нюансов, чем в фортепианном оригинале, полную глиссандо и портаменто, а также захватывающих дух, вдохновляющих инструментальных решений: альт-саксофон для трубадура из «Старого замка», туба для польской телеги («Скот»), засурдиненная труба для жалостливого Шмуйле из «Самуэля Гольденьерга и Шмуйле».

Это произведение в исполнении Нельсонса и Бостонского симфонического оркестра было лучшим, которое мне доводилось слышать за 50 лет. В открывающей произведение «Прогулке» была серьезность, отсутствовавшая в Шостаковиче, это была интересная прогулка, и не только из-за чередования пяти и шести четвертей. Последующие «Прогулки» словно предвосхищали те картины, которые должны были за ними последовать: можно было услышать скрип «Скота», а потом громоподобного Гольденберга.

В целом исполнение продолжалось 34 минуты, что не слишком долго, при этом музыка была необычайно насыщена драматизмом, воздухом и цветом. «Старый замок» раскачивался как нежная баркарола, можно было представить себе отражение старого замка в воде. Дети из «Тюильри» вели хитрый спор, «Скот» начинался мягко и медленно, но подходил к мощной кульминации. Трио из «Балета невылупившихся птенцов» было полно неторопливой ходьбы, «Лимож» давал пространство для вздоха и взрывался рыночными сплетнями, «Cum mortuis in lingua mortua», прогулка во всем, кроме названия, была нежно умеренной без застенчивости. «Баба-Яга», вдохновленная избушкой на курьих ножках, служащей к тому же и часами, была более подвижной, но не слишком. Ее напоминающая ночной кошмар кульминация растворилась в умиротворенной магии «Богатырских ворот» Киева, где Нельсонс подчеркнул ритмы и гармонии русской православной литургии. Пространство финальных страниц оправдывалось масштабами прочтения. Надеюсь, Бостонский симфонический оркестр сделал запись этого выступления.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.