Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Дело Эпштейна показало не только всю развращенность западных элит, пишет The New Yorker. Рядовые американцы осознали, насколько широка про́пасть между ними и их лидерами. И это стало одной из причин популярности Трампа, который обещал сокрушить старую прогнившую систему.
Джошуа Ротман
Скандал заставляет задуматься: а вдруг все наши кошмары — реальность?
Быть журналистом в 2016-2017 годах, сразу после избрания Трампа, было странно. Странно потому, что, казалось, каждая история так или иначе должна была касаться его. Репортер едет собирать материал о наводнении, спортивном матче или научном открытии — и непременно чувствует необходимость выяснить, за кого голосовали местные и почему. Пишешь о человеке — жизненно важно отметить, нравится ли ему Трамп. Его восхождение оказалось вплетено во все: реалити-шоу, IT, гендерную политику, упадок промышленности. Вплетать его в повествование казалось не просто естественным, а неизбежным. Мы жили в Америке Трампа, и понять трампизм значило понять страну. И наоборот. Это если смотреть интеллектуально. А если иначе — трампизм был настроением, пропитавшим все вокруг. И до сих пор пропитывает.
Один из главных тезисов движения Трампа: миром правит коррумпированная, развращенная и безродная элита — кучка космополитичных глобалистов, которые мнят себя просвещенными, а на деле черствы, корыстны и хищны. (Трамп выставлял себя исключением: если богачи не такие, как мы, то он — свой.) Второй тезис: общество погрязло в беззаконии, а суды слишком мягкотелы. (Отсюда его обещание суровой расправы: "Посадите ее!"). Третий: технократы из "глубинного государства" врут. (А он-то знает правду.) И наконец, тезис о власти: ею надо пользоваться открыто, смакуя, а не прячась за манипуляциями нормами и бюрократией.
Сами по себе эти идеи не были чем-то из ряда вон выходящим. И все же еще год-два назад они и близко не стояли к тому, чтобы овладеть Америкой. Как же они так быстро захватили умы? Я стал рассматривать приход трампизма через метафору калейдоскопа. В детских игрушках моих детей полупрозрачные пластиковые фрагменты при вращении трубки складываются в новые узоры — картинки, которые после мгновений хаоса вдруг встают на свои места. Политика, подумал я, — это темный калейдоскоп. Привычные страхи и тревоги смещаются, пока не обретают новые, завораживающие очертания. Трампизм был именно таким узором. Мрачное видение общества, лишенное логики, но скрепленное для многих эмоциями или чувством идентичности. Если и вправду существует класс безответственных, распутных глобальных элит, грабящих мир, то разве Трамп не из их числа? Тех, кому нравилось смотреть в калейдоскоп, такие вопросы не беспокоили. Для них Трамп был тем, кто вращает трубку, — наблюдателем, а не частью узора.
Калейдоскоп вращается, в фокусе появляются новые картины. Скандал вокруг Джеффри Эпштейна завораживал и ужасал публику более 10 лет. Помимо того, что это была реальная череда чудовищных событий с реальными жертвами и преступниками, он служил и политическим джокером, и приманкой для конспирологов. Но лишь недавно — с публикацией миллионов документов, доступных каждому, — фрагменты наконец сложились в целое. Трамп для многих теперь оказался внутри этого узора — вместе с множеством других людей, организаций и институтов. Возникло новое мрачное видение общества. Внезапно мы оказались живущими в эпоху Эпштейна. И говорим себе: поняв, как он пришел к власти, мы, быть может, поймем и мир.
Скандал вокруг Эпштейна снова перетряхивает элементы калейдоскопа, который уже крутил Трамп. Зловещая глобальная клика, никчемная судебная система, бесконтрольная власть сомнительных экспертов — все это уже знакомо. Но история Эпштейна стягивает воедино и другие нити, многие из которых тянутся десятилетиями.
Начнем с институциональных секс-скандалов, которыми были отмечены нулевые и десятые. В 2002-м расследование Spotlight в Boston Globe вскрыло, как Католическая церковь годами покрывала массовые случаи педофилии. В 2017-м материалы The New York Times и The New Yorker помогли обрушить империю Харви Вайнштейна — и речь шла уже не просто об одном маньяке, а о целой хищнической системе в индустрии развлечений. А между этими вехами были и другие: тренеры-насильники Джерри Сэндаски (Jerry Sandusky) и Ларри Нассар (Larry Nassar), охотившиеся на своих подопечных; кумиры публики Билл Косби (Bill Cosby) и Джимми Сэйвил (Jimmy Savile), чьи преступления покрывал заговор молчания; сексуальное насилие в армии — над заключенными в Абу-Грейб и среди самих военнослужащих. Для многих эти скандалы стали наконец доказательством того, о чем давно говорили феминистки, журналисты, исследователи: сексуальное насилие, в том числе над детьми и подростками, гораздо распространеннее, чем принято думать. Особенно пугало, что все это происходило внутри больших, уважаемых, на виду у всех организаций. Теперь, глядя на любую структуру, любой институт, мы невольно задавались вопросом: а не прячет ли он насильника — какого-нибудь обласканного славой человека, у которого было все и который использовал свою власть для хищничества?
По большому счету, все эти скандалы оставались в пределах отдельных организаций. Но в тот же период росло понимание: сети знаний и власти способны пересекать любые границы — институциональные и даже национальные. После кризиса 2008-го провозгласили: глобальный высший класс наживается на всех остальных. Люди из одного процента могут работать на конкурирующие фирмы или правительства, но в конечном счете они обогащают друг друга — как спортсмены из одной лиги. И не только левые били тревогу. В 2004-м консерватор Сэмюэл Хантингтон (Samuel Huntington) писал о "давосских людях" — "транснационалистах", для которых границы — исчезающее препятствие, а правительства — лишь прислуга, обязанная обеспечивать глобальные операции элиты. Хантингтон предупреждал: разрыв между лидерами и обществом не только экономический, но и культурный. Элита, по его словам, равнодушна или враждебна к традиционным ценностям, включая религию.
Эти два новых представления — о природе элит и о размытых иерархиях, в которых они существуют, — важные элементы калейдоскопа Эпштейна. Третий элемент — новое понимание публики. До соцсетей общественное мнение измеряли опросами или уличными интервью, а лидеры говорили от имени народа. Но в те же десятилетия, когда переосмысливали элиту, родилась и новая публика — сетевая, онлайн, коллективный разум. Хантингтон противопоставлял элиту традиционному народу, верящему в Бога и страну. Новая публика оказалась сложнее. Ее коллективный разум заговорил в полный голос, в реальном времени вскрывая и анализируя гигантские объемы информации — как в деле об изнасиловании в Стьюбенвилле или при крушении малайзийского "Боинга". Но объективностью тут и не пахло. Сформированный алгоритмами вирусного распространения и таргетированной рекламы, этот разум тянулся к идеям крикливым, провокационным, раскалывающим общество. Одним словом — безумным.
Новая публика была до крайности говорлива: ее человеческие единицы непрерывно печатали и постили. Мысль исследовала все возможные измерения — произносилось все, что только можно было произнести, каким бы чудовищным или нелепым оно ни казалось. И эти тенденции наложились на беспрецедентный рост доступных данных. Коллективный разум все чаще мог разглядеть в гигантской чернильной кляксе Роршаха именно то, что хотел увидеть. Сквозное шифрование уже изобрели, но широкого распространения оно не получило, так что сильные мира сего, как и все мы, пользовались Gmail и Outlook. Их тайные общества не были такими уж тайными. Документов для WikiLeaks хватило бы на всех.
Коллективный разум просеивал данные, и нормы начинали меняться. Вставали трудные вопросы. Как относиться к тем, кто в прошлом поступал дурно, но утверждает, что следовал нормам своего времени? А к тем, кто попустительствовал злу — пусть даже просто закрывая глаза? Культура отмены стала в том числе ответом на новое понимание власти: она признала, что влиятельные люди, при всех их различиях, объединены общими негласными ценностями, и что поддержание хищнических или несправедливых ценностей — это злонамеренное и разрушительное осуществление власти. А иногда все было и проще: многие поступали явно против норм — и своего времени, и нашего. До движения #MeToo молодые женщины, желавшие работать в индустрии культуры, регулярно подвергались насилию и домогательствам, а если осмеливались говорить об этом — их превращали в изгоев. Защитники такого порядка уверяли: ну, домогаться женщин тогда было нормально. Но может, и нет. Может, все знали, что это неправильно. Просто настоящая норма заключалась в другом — в раболепии перед сильными. Вот эту норму и требовалось отменить. Здравый смысл морали нужно было восстановить.
Все это разворачивалось на удручающем фоне. Преступления находили повсюду — и ничего не происходило. Тут сходились все, независимо от политических взглядов. Мюллер и #MeToo не ранили Трампа. Хантер Байден отделался легким испугом. Слушания по 6 января не остановили помилования. Безнаказанность сильных измерялась бессилием возмущенных. И, как ни трудно было это принять, приходилось признать: многие люди просто злы. Массовые расстрелы — уже достаточно плохо, и с ними ничего не делали. Но многие чудовищные преступления носили сексуальный характер. Выяснилось, например, что соцсети нанимают целые армии модераторов — чтобы те сутками вычищали волны развратного контента, включая детскую порнографию и сцены убийств. Модераторы часто работали за границей, многие были травмированы. Коллективному разуму снились кошмары, от которых нельзя было проснуться, — потому что они были реальны.
История Эпштейна, конечно, была частью этой краткой хроники. Она всегда присутствовала в узоре. А недавно и сама стала узором. Если фильм начинается обычно — семья въезжает в новый дом, — а потом в подвале находят демона, весь фильм меняется. Он всегда был хоррором. Вот так это и ощущается.
Охватить всю картину целиком невозможно. Пытаясь это сделать, нужно двигаться с осторожностью, чтобы не стирать границы между доказанным, вероятным и просто умозрительным. (Хотя, стоит заметить, эти границы уже необратимо размыты многолетним халатным отношением к преступлениям Эпштейна.) Не вызывает сомнений одно: существовали люди из сверхэлиты — Эпштейн и Гилейн Максвелл, — которые организовали торговлю людьми и сексуальное насилие над женщинами и детьми в масштабах, далеко выходящих за пределы нужд одного человека. Их глобальная сеть требовала участия множества людей в разных странах — и почти никто из них не понес наказания. Насилие часто происходило в пространствах, словно вынесенных за скобки закона: на частном острове, в частном самолете. Реальные "давосские люди" — респектабельные, якобы просвещенные — действительно смотрели в сторону, делая вид, что для плутократа нормально, когда его окружают постоянно сменяющиеся очень юные девушки. И, кажется, можно с уверенностью сказать: создавая этот широкий социальный круг, Эпштейн превратил силу норм и связей в оружие, обеспечившее его предприятию своего рода защиту.
Возможно, именно потому, что эта стратегия сработала, те, кто должен был расследовать и остановить насилие, — почти наверняка свою миссию провалили. (Обвинения Южного округа Нью-Йорка касались в основном периода 2002–2005 годов, но гражданские иски утверждают, что преступления продолжались и гораздо позже.) А неэффективные следователи оставили после себя миллионы документов — многие из них чудовищны. Впервые в истории коллективный разум может буквально пролистывать их: онлайн каждый может узнать о связях Эпштейна с бывшим британским принцем, экс-премьером Норвегии, миллиардером из Музея современного искусства, бывшим президентом Гарварда, главным идеологом трампизма и богатейшим человеком мира — и это далеко не полный список. На сайтах вроде Jmail.worldможно гадать над именами, мелькнувшими в переписке, и решать самому, что о них думать. Интернет гудит от призывов к суровой расправе. А в Конгрессе люди, называющие себя жертвами, встают и говорят, что обращались к следователям — и их даже не опросили. Генеральный прокурор уходит от ответа и все отрицает. Писем между Эпштейном и президентом мы, кажется, так и не увидели.
Насколько чудовищным было насилие? Сколько "давосских людей" знали о нем и сами участвовали? Кто был просто знакомым, а кто совершал преступления или хотя бы то, что заслуживает презрения? В сети гуляет документ с описанием пыток маленького ребенка группой мужчин. Это было на острове Эпштейна? В его особняке? В прежней Америке такие вопросы передали бы избранной комиссии, и та подготовила бы отчет — аналог расследования 9/11. Теперь все это просто вывалили на публику — вместе с тоннами полузаблюренных материалов за десятилетия, из самых разных источников. Наше мнение неизбежно будет определяться тем, во что мы сами верим: в человеческую природу, в природу власти, в масштабы сексуальных преступлений, в достоверность показаний жертв. Если оглянуться на последние 20 лет американской жизни — даже далекие от конспирологии люди сочтут самые мрачные сценарии вполне вероятными. Моральный долг и интеллектуальная необходимость в таких случаях — держаться фактов, конкретных жертв, реальных преступлений, чтобы правосудие могло быть точным и соразмерным. (А каким еще оно бывает?) Но для многих то, что известно точно, меркнет перед тем, что может складываться в единую картину. Самые темные версии истории Эпштейна идеально ложатся в узоры, которые мы уже привыкли не замечать.
И к чему мы приходим? На днях я водил сына на тренировку Малой лиги. Пока мальчишки отрабатывали удары, я стоял рядом с группой отцов — они тихо обсуждали Эпштейна. Все они читали файлы и были единодушны: многие из тех сверхбогатых мужчин, что крутились вокруг Эпштейна, участвовали в насилии. Расходились только в том, как далеко позволяли зайти воображению. Один считал, что на острове было множество убийств — погибали девочки-подростки и маленькие дети. Другой настаивал, что Эпштейн жив: живет в Израиле, предположил он, вместе с Чарли Кирком. Я не мог понять, серьезно ли он; возможно, он и сам не понимал. Но эмоция под всем этим была совершенно реальной — отвращение. "Я просто не знаю, что с этим делать, — сказал один из отцов, глядя на детей. — Моя жизнь — вот она, а посмотрите, что творится с теми, кто управляет миром". Трудно вообразить, что про́пасть между народом и его лидерами может стать еще шире.
10
Сразу видно, что не смотрели они фильм "Кин-дза-дза", где герой Юрия Яковлева произносит фразу, определяющую истинное положение вещей: "Правительство на другой планете живёт, родной!"... И так - практически везде... Между народом и правителями не просто пропасть, а бездна.
Обсудить
