Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Россия будет продолжать "системные удары" по Киеву и предупредила об этом Вашингтон, пишет Advance. Это могло бы показаться всего лишь очередным витком угроз, однако на этот раз обещания явно не пустые. Москва переходит на новый уровень давления — у нее на это есть веские причины.
В телефонном разговоре с Марко Рубио российский министр иностранных дел Сергей Лавров оповестил Госсекретаря США о решении Москвы продолжить "системные удары" по Киеву. Это может показаться всего лишь очередным витком угроз, попыткой склонить Вашингтон и Киев к переговорам, которые положили бы конец вооруженному конфликту — причем такой, какой устроил бы Россию (одна пятая часть Украины под российским контролем).
Однако на этот раз угрозы, вероятно, не пустые, поскольку не похожи на то, что Москва выдумала ради продвижения своей повестки. Скорее они выглядят как результат прямого давления на Кремль, которое усиливается буквально со всех сторон.
Россия вступает в фазу, в которой "ограниченная операция" все хуже соответствует собственной логике. Почти с самого начала конфликта Кремль пытается поддерживать боевые действия так, чтобы они были достаточно интенсивными, чтобы менять карту, и при этом достаточно контролируемыми, чтобы не отражаться на всем обществе. Эта формула долгое время давала Путину пространство для маневра. Конфликт можно было позиционировать как "специальную военную операцию", как продолжительное истощение противника, как стратегическое ожидание того момента, когда Запад утратит волю, а Украина — людей, боеприпасы и политическую стабильность. Сегодня эту формулу все труднее "продать" тем, кто когда-то считал ее доказательством российской терпеливости.
На Путина давят с разных направлений, но сильнее всех давят те, кто хочет ужесточения военных действий. Это давление продолжается еще со времен Евгения Пригожина. (…) Готов ли Кремль идти до конца? Действительно ли Москва слишком долго щадила цели в Киеве, включая командные центры и промышленные объекты? Стала ли концепция специальной военной операции способом откладывать решения, которых требуют боевые действия?
Именно поэтому заявление о системных ударах по Киеву имеет политический вес, превосходящий военный эффект. Если Россия заявляет, что будет системно поражать объекты, используемые для нужд украинских вооруженных сил, то создает определенные ожидания — ожидания продолжения. Одного мощного ночного удара, нескольких впечатляющих кадров и дня или двух драматичных сообщений уже больше недостаточно. Российский военный лагерь будет оценивать эти удары по числу взрывов и по тому, меняют ли они соотношение сил. Если после заявления вернется ритм периодических ударов без ясного оперативного эффекта, снова встанет вопрос о решимости Владимира Путина, но теперь более остро.
Киев тут имеет двойное значение. Он является политическим центром украинского государства и символом сопротивления России, а вместе с тем выполняет роль места, где сосредоточена военная промышленность, разведка, политическое руководство и западная помощь. Для российских сторонников жесткой линии каждый день без поражения этих целей становится аргументом против ограниченной войны. Украинские удары по российской территории, удары дронами по тылу, разрушение логистических узлов усиливают ощущение, что Москва расплачивается за собственную сдержанность.
Всем уже ясно, что за время вооруженного конфликта Украина развила такие способности, которые Москва больше не может считать временным сопротивлением. На фронте украинские силы по-прежнему уступают, но зато в российском тылу создается впечатление, что асимметрия постепенно преодолевается. Российские города, заводы и пути снабжения становятся частью вооруженного конфликта.
И в этом главная проблема "путинской модели". Специальная военная операция имеет правовые и политические границы. Тотальная война открывает другие возможности, начиная с мобилизации и заканчивая иного рода управлением экономикой и более широким выбором целей. Кремль несколько лет пытался извлечь выгоду из того и другого. Обществу предлагалась стабильность и иллюзия нормальности, армии обещали скорую победу, элите — сохранение контроля над ресурсами, а Западу транслировали, что Россия может терпеть дольше своих противников. По прошествии четырех лет эта конструкция выглядит все менее устойчивой.
В российском общественном поле, как бы оно ни отслеживалось, еще осталось место для тех, кто критикует темпы и методы ведения СОВ, хотя сама ее цель остается неоспоримой. Однако такая критика опаснее для Кремля, чем недовольство обычной либеральной оппозиции. Ведь она говорит на языке патриотизма, жертвы и победы. Путина называют лидером, который должен пойти дальше, ударить сильнее… (…)
Антивоенное давление в России тоже есть, особенно в семьях мобилизованных (…), а также в широких слоях общественности, которая хочет возвращения к нормальности. Но у этого давления другая политическая структура. Ему не дается достаточно медиа-пространства, нет поддержки от государства. Провоенное давление, в свою очередь, оказывают ветераны, военные блогеры, и ему свойственна националистическая риторика. Это преподносится как голос армии. (…)
Поэтому решение об ударах по Киеву кажется попыткой взять под контроль этот нарратив. Кремль хочет показать, что украинские удары по российской территории получат ответ, что западная помощь не создаст безопасный командный тыл и что война может прийти туда, где украинское государство принимает решения. Такое же послание одновременно транслируется и Вашингтону. Лавров оповестил Рубио, чтобы предупредить и свести к минимуму неверные оценки. Москва говорит, что переходит на новый уровень давления, но понимает, кому должна объяснить логику своих действий.
Главный риск для России сейчас кроется в разнице между заявлением и результатом. Системные удары должны произвести видимый эффект, если цель — снизить давление на Путина. Этот эффект могут обеспечить разрушения производственных мощностей, разрыв командных цепочек, сворачивание украинских беспилотных операций и политический страх в Киеве. Без такого эффекта новая фаза так и останется риторической. А риторика в войнах на истощение быстро превращается в бремя для тех, кто ее воспроизводит.
