Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Для заключения мирного соглашения между США и Ираном необходимо подключать другие государства, цитирует ирановеда Лесли Цоу NZZ. В процесс могут включиться арабские страны, которые предложат свои концепции и поддержат пункты, представленные Трампом, предлагает эксперт.
Петра Рамзауэр (Petra Ramsauer)
Больше профильных специалистов за столом переговоров с Ираном и больше стран, которые затем готовы были бы поддержать мирное соглашение: именно этого сегодня не хватает в контактах администрации Дональда Трампа с режимом мулл, считает ирановед Лесли Цоу (Leslie Tsou). В 2015 году она в качестве советника правительства и руководителя иранского направления в госдепартаменте США участвовала в переговорах по ядерной сделке с Тегераном, позже служила послом США в Омане. До 2023 года дипломат занимала пост заместителя главы новой американской дипмиссии в Иерусалиме, а сейчас преподает в Йельском университете в Коннектикуте. Тем не менее, по ее словам, "что-то" из нынешнего переговорного процесса все же может получиться.
Neue Zürcher Zeitung: Более десяти лет назад Соглашение по иранской ядерной программе (2015) стало историческим договором между Ираном и США, который поддержали Китай, Россия и ЕС. Как тогда оказался возможен этот прорыв?
Лесли Цоу: Предпосылки тогда были очень благоприятными. Иран был способен создать атомную бомбу. На международном уровне существовало полное единство: этого нельзя допустить. Санкции работали очень эффективно — их поддерживали все страны, и, в отличие от нынешней ситуации, не было лазеек для их обхода. Руководство Ирана находилось под сильнейшим политическим и экономическим давлением. Еще одним фактором стало то, что, к нашему большому удивлению, в 2013 году президентом был избран умеренный политик Хасан Роухани. Он был открыт для переговоров, и это расчистило дорогу для закрытых контактов высокого уровня в Омане. Это сближение стало фундаментом будущей договоренности, которую в июле 2015 года формально подписали в Вене.
– В рамках этого соглашения — Совместного всеобъемлющего плана действий — Иран обязался ограничить обогащение урана уровнем 3,6% и допустить международный контроль на производства. В ответ предполагалось смягчение экономических санкций. Поддержка Ираном террористических группировок и его ракетная программа тогда были вынесены за скобки переговоров. Это было правильным решением?
– Тогда президент США Барак Обама решил сначала закрыть ядерный вопрос, а затем попытаться двигаться дальше. Нет никаких сомнений, что и влияние режима в Тегеране на вооруженные группировки по всему Ближнему Востоку, и его баллистический арсенал были поводом для крайне серьезной тревоги. Однако Обама посчитал, что невозможно решить все большие вопросы сразу. Мы с моей командой после 2015 года очень интенсивно готовили переговоры по этим темам. Но процесс резко оборвался, когда президентом стал Дональд Трамп: США в одностороннем порядке вышли из ядерной сделки, а затем он запустил политику "максимального давления".
– С тех пор многое изменилось: Трамп ведет военную кампанию, однако дипломатически мы снова почти там же. Ведутся трудные переговоры по ядерной тематике в еще более тяжелых условиях. Тем не менее некоторые ключевые фигуры остались прежними. В 2015 году переговорщиком от Ирана был Аббас Арагчи, сейчас он — министр иностранных дел. Это дает повод для надежды?
– Я бы не переоценивала его роль. Ни тогда, в 2015-м, ни сегодня. Да, у него было немало пространства для маневра, но любой результат он должен был согласовывать с руководством в Тегеране. Важное отличие в том, что тогда переговоры были многосторонними. Я не думаю, что сработает вариант, при котором Иран и США в одиночку разработают мирное соглашение. Нужно подключать другие государства.
Это могло бы выглядеть как с планом по Газе: там в процесс включились арабские страны, предложили концепции и идеи, а пункты, которые представил Трамп, поддержали как государства-гаранты. Но сейчас у меня нет ощущения, что руководство Пакистана действительно обладает опытом, достаточным для такой посреднической роли.
– Есть ли стратегия, которая помогает продвигаться в переговорах с иранским режимом? Какой опыт вы вынесли?
– В ядерной сделке 2015 года эксперты играли ключевую роль. Вопросы ядерной программы и санкций прорабатывали специалисты с обеих сторон. Это и позволило очень точно собрать решение, которое стало надежной основой для политических решений.
– Сейчас, похоже, экспертов не хватает. Со стороны Ирана слышно, что американские участники переговоров обладают скудными техническими знаниями и пониманием деталей. Это называют одной из причин провала прежних раундов.
– Мне кажется, Трамп вообще никогда не читал Совместный всеобъемлющий план действий, то есть итог переговоров 2015 года. Он просто разорвал его и выбросил. Но, несмотря на это, я настроена оптимистично: у нынешних переговоров есть шанс. Любые переговоры дают важный эффект — стороны начинают видеть друг в друге реальных людей. Когда, например, уже после ядерной сделки мы в Швейцарии обсуждали обмен заключенными, кто-то из нашей делегации в начале обсуждения пил энергетики и ел арахис в шоколадной глазури. На следующей встрече иранцы ели ровно то же самое — шоколадный арахис — и запивали энергетиками. Мы никогда не станем лучшими друзьями с представителями этого режима, но так появляется нечто вроде доверия.
– Разве это доверие не было разрушено, когда США два раза наносили удары по Ирану прямо во время хода переговоров?
– Лично мне было бы трудно вести переговоры с такими людьми. Но иранцы сейчас в действительно тяжелом положении. Не думаю, что они смогут долго выдерживать такой натиск. Вполне возможно, что по одному из ключевых узловых вопросов – на какой срок Иран должен приостановить обогащение урана – удастся найти середину.
– Но для этого результата обеим сторонам нужно идти навстречу. Вы правда считаете, что это еще возможно?
– Если вице-президент Джей Ди Вэнс и его команда, как это недавно было, 21 час сидят с иранцами в Исламабаде, люди неизбежно сближаются. Если бы они просто обменивались фразами вроде "нет, так нельзя", этими словами не заполнишь столько времени. Я уверена: там было движение навстречу.
– Подход Трампа, его политика максимального экономического давления с 2018 года и нынешняя кампания радикализовали режим. Сторонники жесткой линии в Корпусе стражей исламской революции сегодня выглядят влиятельнее, чем когда-либо. То есть сила, которая всегда стремилась к созданию атомной бомбы, а верховный лидер Али Хаменеи, погибший в начале боевых действий, по крайней мере публично их сдерживал. Было ошибкой устранить его и других представителей высшего руководства?
– Да, на мой взгляд, это однозначно была ошибка — нанести совершенно внезапный удар 28 февраля. Судя по всему, были данные о том, что Хаменеи и ключевые военные руководители находятся в одном месте, и эту возможность решили не упускать. Удар нанесли без внятного плана.
– Трампа обвиняют в том, что он недооценил устойчивость Исламской Республики.
– Я тоже не ожидала, что этот режим так долго сможет выдерживать столь мощные волны ударов, признаю это прямо. Подобные просчеты — ответственность не одного человека. Мы в США слишком мало знаем об Иране. Уже полвека у нас нет там дипломатического присутствия на месте. Не хватает понимания страны: как устроен режим, как думают люди. В принципе это относится ко всему Ближнему Востоку. Нас, например, полностью застала врасплох арабская весна. Мы не ожидали, что эти восстания начнутся в Тунисе.
Встреча иранского спикера парламента Мохаммеда-Багер Галибафа с пакистанским премьер-министром Шехбазом Шарифом в Исламабаде перед переговорами с США.
– Как вы думаете, как Иран может развиваться в долгосрочной перспективе?
– Так, как это представлял себе Дональд Трамп – мол, он наносит удар, а потом "вспыхивает демократия", – конечно, не будет. Путь Ирана к настоящей демократии может быть очень долгим и трудным, но я бы не стала считать его невозможным. Вернусь к сравнению с Тунисом: кто вообще мог ожидать подобных событий там? Такие перевороты нельзя ни спланировать, ни точно предсказать, но и исключать их нельзя.
– Новый подъем протестов в Иране, очевидно, невозможен, пока продолжается силовая фаза военной операции. Насколько вероятно, что дипломатическая договоренность сорвется и напряженность снова резко возрастет?
– Для такого прогноза нужно смотреть на второй ключевой узел — Ормузский пролив. Я неоднозначно отношусь к блокаде со стороны США. С одной стороны, эта стратегия ни на шаг не приближает нас к устойчивому прекращению огня. С другой — блокада лишает Иран возможности брать в заложники эту важнейшую транспортную артерию. Здесь затронуты жизненно важные интересы США. Через пролив перевозят не только сырье, удобрения и другие товары. Мы также теряем доступ к важным военным базам в Бахрейне, Катаре и Кувейте. Это действительно огромная проблема, которую нельзя решить, если Трамп ведет себя как упрямый ребенок: падает на пол и кричит "Откройте пролив немедленно!". Необходимо устойчивое решение. Потому что есть опасение, что иранское руководство почувствовало вкус к этому рычагу политического давления и в будущем будет использовать его еще активнее.
