Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Сразу после начала конфликта на Украине Олаф Шольц провозгласил "переломный момент" для Германии - преобразование страны под влиянием ВПК. но эти планы появились задолго до февраля 2022 г, заявил в интервью BZ политолог Ингар Солти. Он рассказал, какие последствия это будет иметь для страны.
Флориан Варвег (Florian Warweg)
Всего через три дня после начала конфликта на Украине Олаф Шольц провозгласил "переломный момент" — и тем самым задал один из самых далеко идущих политических курсов в истории Федеративной Республики Германии. Внебюджетный фонд в размере 100 миллиардов евро, затем 500 миллиардов на военные нужды, изменения в Основном законе, новый подход к вопросам военной подготовки, который затрагивает даже детские сады и школы.
Политолог Ингар Солти, эксперт по вопросам политики мира и безопасности в Фонде Розы Люксембург, представил работу на эту тему: "Внутренний переломный момент". В беседе с нашим изданием он анализирует экономические мифы, которые стоят за нарративом о переломном моменте, социальный аспект перевооружения и особую роль Восточной Германии.
Переломный момент: решение было принято еще до конфликта
Berliner Zeitung: В своей книге вы критикуете отсутствие широкой общественной дискуссии как по поводу создания внебюджетного фонда в размере 100 миллиардов евро в 2022 году, так и по поводу программы перевооружения на 500 миллиардов евро в 2025 году. Даже Роберт Хабек позже признал, что, будучи вице-канцлером, он был удивлен масштабами этих мер. Как удалось реализовать столь далеко идущее решение в обход парламента и общественности?
Ингар Солти: Оно было реализовано в условиях шока от начала конфликта на Украине — чего почти никто не ожидал. В этом контексте наращивание военного потенциала можно было представить как реакцию на военную операцию России. Однако фактически основные аспекты этой стратегии уже давно были определены или находились в стадии разработки.
В коалиционном соглашении от 24 ноября 2021 года действительно говорится о некой политической инициативе в области разоружения. Однако при внимательном прочтении становится ясно: на самом деле разоружение предполагалось только в отношении того оружия, которого в Германии и так нет — а именно ядерного. Остальное оружие, напротив, планировалось приобрести: ударные беспилотники, истребители F-35, транспортные вертолеты. Обо всем этом стало известно еще до появления первых предупреждений о возможном наступлении.
—Неужели переломный момент наступил бы и без конфликта на Украине?
— Да. Подобные меры никогда не принимаются в качестве превентивной меры. Для укрепления обороноспособности всегда выгоднее использовать возникшую угрозу.
Антон Хофрайтер сейчас сказал бы: переломный момент был лишь следствием начала полномасштабной кампании. Но на самом деле наращивание вооружений велось еще с 2013 года, а настоящим переломным моментом стал 2014 год. Соответствующие меры были заложены уже в коалиционном соглашении 2013 года. В своей книге я рассказываю об истории возникновения мер по наращиванию военного потенциала, которые сегодня принято называть "переломным моментом".
"Враждебность по отношению к русским глубоко укоренилась"
—Аксиома этой дискуссии гласит: Россия представляет собой экзистенциальную угрозу для Западной Европы. При этом даже генеральный секретарь НАТО Марк Рютте заявляет, что альянс превосходит Россию как в военном, так и в экономическом отношении. Чем же объясняется столь неопровержимый характер нарратива об угрозе?
— В Западной Германии сохраняется неизменная традиция враждебности по отношению к России. Еще со времен, предшествовавших Первой мировой войне, Россия всегда считалась врагом. Нацистская Германия вела "крестовый поход" против коммунизма. Эта антироссийская и антикоммунистическая позиция сохранилась и в период холодной войны. Конечно, современная Россия не имеет ничего общего с Советским Союзом и представляет собой правовое авторитарное государство. Но враждебность по отношению к русским осталась.
Кроме того, существуют причины, которые в большей степени связаны с текущей ситуацией. На европейском континенте развернулся серьезный вооруженный конфликт, который воспринимается как угроза. Я бы не исключал даже возможность начала войны с Россией, но только как результат взаимного нагнетания напряженности, прежде всего в Прибалтике.
"Военное кейнсианство — это ложная арифметика"
—Вы отмечаете, что каждый евро, вложенный в вооружение, приносит максимум 50 центов экономического эффекта, в то время как инвестиции, например, в образование и здравоохранение, имеют гораздо более высокий мультипликативный эффект. Тем не менее Мерц продвигает наращивание военного потенциала как программу устойчивого экономического развития. Почему это работает?
— В глазах правительства альтернатива заключается либо в полном отсутствии программы стимулирования экономики, либо в программе, направленной исключительно на наращивание военного потенциала. Когда государство тратит деньги, это всегда дает эффект. Оборонная промышленность стимулирует производство стали: компания Salzgitter AG сейчас получает разрешение на производство броневой стали. Однако этот эффект не сможет компенсировать потери в автомобильной промышленности ни в плане темпов роста, ни в плане занятости. Напротив, в конечном итоге это ускоряет деиндустриализацию.
С макроэкономической точки зрения перевооружение могло бы иметь положительный эффект только в том случае, либо если бы постоянно велись войны — то есть постоянно создавался бы спрос на оружие, — либо если бы в этих войнах удавалось что-то завоевать. Такова, например, модель США. Или, как в случае с нацистской Германией, если бы страна брала в долг у тех государств, на которые позже нападала. Или третий вариант: если бы сама страна была тем государством, у которого другие покупают вооружение. Военные концерны и часть федерального правительства определенно преследуют именно такую цель. Но стоит задаться вопросом, может ли целью Германии быть поставка вооружений по всему миру, что приводит к войнам, смерти и массовому бегству миллионов людей.
Разрыв между Востоком и Западом: "Иной опыт общения с русскими"
—По вашим данным, 75% восточных немцев выступают против превращения Германии в сильнейшую в Европе конвенциональную армию. Как вы объясняете такую позицию?
— Примечательно, что во многих странах бывшего Восточного блока можно наблюдать сильные антироссийские настроения. Кая Каллас, представительница крошечного государства, доводит европейскую внешнюю политику до того, что главный дипломат заявляет: нужно разгромить Россию как ядерную державу. Исходя из этой логики, можно было бы предположить, что именно восточные немцы должны быть особенно враждебно настроены по отношению к России — ведь они жили под "русским игом". Но, судя по всему, Восточная Германия имела иной опыт общения с русскими.
Существовали более тесные экономические связи, старшее поколение владело русским языком, и, главное, не было той преемственности антикоммунизма времен холодной войны. Добавим к этому осознание того, что эта военная гонка — перераспределение ресурсов снизу вверх. А Восточная Германия, как ни крути, находится "ниже" Западной Германии. Там меньше инвесторов, которые получают прибыль от военно-промышленных концернов. При этом восточные немцы своими налогами финансируют оборонное производство в Западной Германии.
"Воинская повинность для детей богачей"
—Вы связываете воинскую повинность с классовым вопросом — 49% солдат, направленных в Афганистан, были выходцами из Восточной Германии, газета Springer’s Welt назвала их "армией низших слоев". Как на этом фоне вы оцениваете ироническое предложение Зоннеборна о "воинской повинности для детей богачей"?
— Эта речь не случайно набрала миллионы просмотров — она обостряет противоречия. С одной стороны, бундесвер предстает как совершенно обычный работодатель, с другой — говорится: мы уже не живем в мире, лето 2025 года, возможно, было последним мирным летом. Зоннеборн очень четко уловил эти противоречия и классовый характер ситуации.
Ни одна партия не проявляет такой готовности к перевооружению и поставкам оружия, как "Зеленые". При этом никто из сторонников других партий не проявляет столь низкой личной готовности сражаться с оружием в руках. Совершенно ясно, кто будет командовать, а кто — подчиняться.
Социальный расчет: "Либо военное государство, либо социальное государство"
—Каковы, на ваш взгляд, основные социальные последствия этого внутреннего переломного момента?
— Социал-демократы надеялись, что путем ослабления ограничений на государственный долг им удастся сохранить как программу перевооружения, так и социальное государство. Показательно, что ограничения на государственный долг ослабили исключительно для нужд оборонной промышленности — а не для ремонта обветшалых школ или разваливающихся мостов. Это было самообманом.
Долги сопровождаются процентами и сложными процентами. Главный экономист профсоюза Verdi Дирк Хиршель подсчитал, что только процентная нагрузка к 2028 году вырастет с 30 до 60 миллиардов евро. К этому добавляются фонды на борьбу с коронавирусом в размере 385 миллиардов, срок погашения которых истекает в 2028 году, внебюджетный фонд вооруженных сил — в 2031 году, средства на инфраструктуру для "боеготовности" — предположительно в 2037 году. Наращивание вооружений затмит все остальное.
Многие ссылаются на то, что в 1963 году ФРГ тратила на вооружение целых 4,88% ВВП. Но это был период роста экономики с сильной промышленной базой. История учит нас: когда страна ориентируется на военную, а не на гражданскую промышленность, это приводит к стремительной деиндустриализации. Именно поэтому Соединенные Штаты, Великобритания и Франция пережили такую деиндустриализацию. Германия, Япония и Италия сохранили свою промышленную базу, потому что не фокусировались на военном производстве.
"Переломный момент после переломного момента": надежда в противоречиях
—Вы пишете, что переломный момент после переломного момента остается возможным и необходимым. Текущее соотношение сил скорее противоречит этой оценке. В чем вы видите конкретные основания для своего тезиса?
— Конечно, существует мощный блок, который поддерживает этот проект: оборонные концерны, тесно связанные с аналитическими центрами по вопросам безопасности. Как и в США, здесь формируется военно-промышленный комплекс по принципу "вращающихся дверей" — экс-министр обороны попадает в наблюдательный совет Rheinmetall, бывший генеральный инспектор сначала переходит в Rheinmetall, затем в Немецкое общество внешней политики (DGAP) и в этом качестве снова консультирует федеральное правительство.
Привилегированные группы работников поддерживают этот процесс — инженеры, которые раньше хотели работать в автомобильной промышленности, затем в сфере энергетического перехода, а теперь — в оборонной. Муниципалитеты становятся соучастниками, поскольку они получают средства на ремонт автомобильных дорог или железных путей только в том случае, если этот ремонт связан с подготовкой к войне против России.
Но вопрос "наращивание военного потенциала или социальное государство?" обостряется. Мы уже наблюдаем урезание пособий по сохранению заработной платы при болезни, в сфере ухода, а также возможностей интеграции для получателей базового дохода. По мере того, как военная программа будет набирать обороты, этот вопрос станет предметом политической дискуссии: хотим ли мы быть военным государством или социальным государством, которое, в конце концов, необходимо для функционирования демократии? Сокращение социальных программ ведет к демократизации и способствует авторитаризму.
Эти противоречия — наша надежда. В конце концов, в любом общественном конфликте вопрос о наращивании вооружений станет "слоном в комнате". Когда люди начнут жаловаться на то, что поезда не ходят, на нехватку персонала в детских садах или на приходящие в упадок школы, станет ясно: на эти деньги закупили корветы и фрегаты, которые в альянсе с Америкой курсируют по Тайваньскому проливу. На эти деньги купили чрезвычайно дорогие танки, в которых просто нет никакого смысла.
