Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Направление в искусстве, которое до сих пор влияет на жизнь людей спустя сто лет — от дизайна до архитектуры. Американец шокирован влиянием русского конструктивизма.
Альбом группы Franz Ferdinand 2005 года под названием You Could Have Had It So Much Better имеет одну из самых узнаваемых обложек десятилетия. Она отсылает к плакату, созданному Александром Родченко в Москве в 1924 году. Женщина на нем — Лиля Брик. Слово, которое она кричит в оригинале, — "книги". Она продвигает советское государственное издательство. Влияние этого плаката и движения, благодаря которому он появился, повсюду, если знать, куда смотреть. Диагональные красные полосы, шрифт без засечек под углом 45 градусов, фотомонтаж лиц, обрезанных по линии челюсти, плотные геометрические композиции в красном и черном цветах на кремовой бумаге.
Пола Шер работала в таком стиле в CBS Records в начале 1980-х годов. Невилл Броуди разобрал его на части и собрал заново для журнала "The Face". Большая часть современного графического дизайна для рока и электронной музыки в каком-то роде является цитированием работ, созданных полудюжиной человек в Москве в период с 1921 по 1930 год.
Это движение называется русским конструктивизмом. Оно породило самые влиятельные образцы графического дизайна, архитектуры, фотографии и промышленного дизайна 20 века. Это движение сильнее, чем любое другое художественное движение в истории, старалось и вовсе перестать быть искусством. Движение, которое пыталось упразднить искусство, создало одни из самых влиятельных произведений искусства двадцатого века.
После заката движения художественный стиль жил так долго, что не хватит времени рассказать. Типографика Лисицкого стала новой типографикой Яна Чихольда, затем превратилась в швейцарский международный стиль и стала визуальным языком корпоративной идентичности середины века. Фотография Родченко повлияла на Александра Бродовича в Harper’s Bazaar, а через него — на всю послевоенную традицию американского дизайна журналов. Архитектурный язык ОСА, открытая планировка, пилоны, ленточное остекление, социальный конденсатор перетекли к Ле Корбюзье, а через Ле Корбюзье — практически в каждое модернистское строение двадцатого века. Баухаус, который сам был серьезно обязан Вхутемасу, стал каналом, через который большинство американских школ дизайна в конечном итоге получили разбавленную версию того же самого визуального словаря.
К 1970-м и 1980-м годам конструктивизм был переоткрыт как визуальный язык и использовался так, что это привело бы в ужас его создателей. Пола Шер использовала его для обложек пластинок в CBS. Невилл Броуди использовал его для The Face. Оба дизайна опирались на форму, оставляя политику позади, хотя именно этому производственники хотели помешать. Они утверждали, что нельзя отделить визуальный стиль от социальной повестки. Они хотели, чтобы работа была неотделима от условий ее создания.
История оказалась неблагосклонна к такому аргументу. Диагонали, красный шрифт и брусковые шрифты без засечек сегодня являются визуальным языком идентичности потребительских брендов, обложек музыкальных альбомов, музейного графического дизайна, корпоративных отчетов. Облик русского конструктивизма был полностью поглощен именно той буржуазной коммерческой культурой, для уничтожения которой он создавался.
Родченко, который прожил как раз достаточно долго, чтобы застать ранние стадии этого процесса, вероятно, отнесся бы к этому с горечью. Он провел жизнь, пытаясь создать такое искусство, которое нельзя было бы повторить. По его собственным словам, он был инженером новых вещей, а не стилистом.
Татлин описал этот проект более просто. В лекции 1924 года под названием "Материальная культура и ее роль в производстве жизни в СССР" он сказал, что задача состояла в том, чтобы определить место художника-конструктора в производстве в связи с повышением качества как выпускаемой продукции, так и организации нового быта в целом. Это не манифест. Это почти должностная инструкция. Это язык человека, который перестал думать о себе как о художнике в традиционном понимании и начал воспринимать себя скорее как промышленного дизайнера, работающего на благо цивилизации.
Контррельефы, непостроенная башня, текстильные узоры, рабочие комбинезоны, жилые дома, фотографии, летательный аппарат, который не мог летать, — все это было экспериментами над тем, как могла бы выглядеть такая роль.
Они потерпели неудачу отчасти потому, что государство, которому они служили, не приняло их. А отчасти потому, что современному миру оказалось проще потреблять визуальный язык, чем жить по их программе. То, что выжило, — это поверхность, внешний вид, типографика, динамичная композиция, красный клин, врезающийся в белый круг.
Это по-своему посмертная победа. Визуальный язык повсюду. Само движение остается спустя почти сто лет одним из самых амбициозных в истории искусства.
