Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Отсутствие контроля над миграцией вкупе с продолжением беззубой политики в отношении национальных диаспор ведет Францию к катастрофе, предупредил в интервью Le Figaro ветеран государственной службы Пьер Брошан. Из сложившейся ситуации, считает он, все еще есть выход — но действовать нужно стремительно.
ЭКСКЛЮЗИВ. Через двадцать лет после беспорядков, вспыхнувших сперва в Клиши-су-Буа, а затем и во всех других пригородах, бывший руководитель Главного управления внешней безопасности (DGSE)* рисует тревожную картину Франции, стоящей на грани "внутреннего противостояния".
LE FIGARO MAGAZINE: Ровно двадцать лет назад, 27 октября 2005 года, вспыхнули первые крупные беспорядки в пригородах. Возможно, это было не просто мимолетное проявление насилия, а начало долгого процесса, ведущего нас к своего рода "гражданской войне"?
Пьер Брошан: Оглядываясь назад, можно сказать, что события двадцатилетней давности жестоко обнажили реальное состояние страны. Уже с 1980-х годов начала складываться новая, ранее не виданная картина: в городских районах периодически вспыхивали беспрецедентные этнические беспорядки — на фоне роста преступности, исламизации страны и усугубляющегося социального расслоения. Октябрьская волна протестов, охватившая одновременно несколько городов, стала громким звонком. Две трети наших сограждан сделали из этого вывод, что необходимо "остановить иммиграцию". Но те, кто находился у власти, их не услышали. В результате ничего не было предпринято. Последствия их бездействия напрямую приводят нас к сегодняшним тревогам, которые можно назвать предчувствием "гражданской войны". Сомневаюсь, что она начнется в краткосрочной перспективе. Однако я считаю достоверными следующие утверждения:
— Если мы будем бездействовать, все пойдет по наихудшему сценарию.
— Этим наихудшим сценарием станет упадок нашей страны во всех сферах, начиная с безопасности ее жителей и, в более широком смысле, качества их жизни.
— Апофеозом всего процесса станет крах общественного доверия — той основы благополучия народов, утрата которого разрушает не только "мультикультурные" общества, но и сами устои социального государства.
— Я не вижу иной причины этих потрясений, кроме массового притока мигрантов, чье мировоззрение враждебно нашим устоям.
— Что заставляет вас сомневаться в уместности термина "гражданская война", хотя его используют многие политические деятели?
— Прежде всего, сами эти слова. Я только что сказал: по моему мнению, источник будущих беспорядков может быть только импортированным. В развитой и стабильной демократии разногласия между коренными жителями, по всей видимости, больше не способны породить Революцию или привести к созданию Коммуны (спикер имеет в виду Парижскую коммуну, революционное правительство, захватившее столицу Франции в 1871 году — прим. ИноСМИ). Период "социального вопроса", открытый в 1848 году и завершившийся в 1968-м, уступил место эпохе количественных компромиссов по разделу общего пирога, которые достигаются исходя из покупательной способности людей. Точно так же последовавшие за этим переходом проблемы никогда не приводили к перестрелкам: высокая дисциплинированность участников акции "La Manif pour tous" ("Манифестации для всех") служит тому доказательством.
В общем, я бы сказал, что для коренных граждан политическое и социальное насилие больше не актуально: для них История завершена в фукуямовском смысле (американский философ Фрэнсис Фукуяма после распада СССР и биполярной модели международных отношений провозгласил победу либеральной идеологии и "конец истории" — прим. ИноСМИ). Их волнения направляются в русло, неизбежно приводящее к благонамеренному центризму, независимо от того, в республике под каким номером мы живем. Тех, кто оспаривает это, немного: движение "Блокируем всё" продемонстрировало ограниченность своего охвата, ультраправые ведут себя скромно. Провал "желтых жилетов", кроме того, подтвердил, что ни один проект, ориентированный на перераспределение кусков пирога, не способен перевернуть стол.
По той же причине я отвергаю концепции "размывания гражданских норм" и "одичания", апологеты которых исподволь стремятся смешать всех в одну кучу. Пойду дальше: именно сама тема иммиграции, по принципу обратной связи, рискует вызвать наиболее серьезные разногласия среди коренного населения — между "универсалистами" (торговыми глобалистами, мечтательными гуманистами, воинственными поборниками woke-идеологии) и "локалистами" (упрямыми патриотами, возрождающимися регионалистами, приверженцами традиционных общин). Этот раскол, кстати, снова возвращает в игру некоторых наших экстремистов, сторонников мифической "конвергенции борьбы", готовых стать троянским конем для самых воинственных фракций иммигрантов.
Что касается того обстоятельства, что зачинщики беспорядков 2005 года, как и их предшественники и последователи, в большинстве своем являются гражданами Франции, то оно никак не меняет диагноза. Иммигранты прошлого въехали в страну с тяжелым багажом — культурным, религиозным, историческим, — который они не оставили на границе. Он был настолько тяжелым, что даже часть их правнуков продолжает его нести.
Перечислим особенности этого багажа еще раз, ведь все проблемы идут именно от них: происхождение из стран Третьего мира, общинные нравы, преобладание мусульманской культуры, "кодексы чести", колониальное прошлое, высокая рождаемость, распространенность близкородственных браков, низкий уровень образования, низкая производительность и конкурентоспособность на рынке труда, скученность в географических анклавах и, что самое главное, — не стирание, но заострение этих характеристик, происходящее из поколения в поколение в общем контексте мести Юга Северу. С этой точки зрения, различие между войной "гражданской" и "внешней" оказывается размытым.
Мы имеем дело как минимум с гибридной ситуацией, у которой нет ничего общего с братоубийственным противостоянием между арманьяками и бургиньонами (противоборствующие группировки гражданского конфликта во Франции в начале XV века, — прим. ИноСМИ), католиками и протестантами, и в которой геополитика играет не меньшую роль, чем внутренняя политика. Именно поэтому я предпочитаю говорить о внутреннем противостоянии, уязвимом для внешнего вмешательства. В этой картине следует выделить особое положение заморских территорий — еще одного наследия колониальной эры. Там можно увидеть "лаборатории", где первые вспышки восстания уже сталкивали французских граждан друг с другом на почве их этнического происхождения.
Наконец, "настоящая" гражданская война — это вооруженная борьба внутри одного сообщества между организованными группами, оспаривающими контроль над ним. То есть это резкий и тотальный переход всей страны к согласованному физическому насилию. Повторю: такое видение кажется упрощенным. Ибо могут реализоваться бесчисленные, более сложные, нетривиальные сценарии. Даже если мы усиленно думаем о Римской империи, ни один прецедент не сможет служить нам ориентиром. Нужно помнить, что ни одно общество до нашего не жило при господстве массового индивидуализма — а это своего рода terra incognita, без карты и компаса.
— Если мы движемся не совсем к "гражданской войне", то к чему же мы идем?
— У меня следующее ощущение: гораздо раньше, чем мы дойдем до смертельной схватки за суверенитет, общество может погрузиться в зыбучие пески. Миграционная волна-цунами, если она сохранится, вызовет череду разрушений — как подспудных в долгосрочной перспективе, так и взрывных в конкретные моменты. Современная иммиграция — это целостное общественное явление, ударные волны которого ощущаются повсюду. Она возрождает непреодолимые — то есть не разрешимые процедурно — расколы, которые мы считали оставшимися в прошлом. Это религиозные распри, колониальная вражда, расовая ненависть, разрастание культурной пропасти, несовместимость национальных идентичностей, к которым, для полноты картины, добавляется экономическая несостоятельность.
Короче говоря, мы получаем прямо по лицу бумерангом Истории, которая в других местах еще далека от завершения. Это подземное течение: сдвиги, едва заметные день ото дня, в итоге всплывают на поверхность, накапливаясь. Взрывные вспышки происходят тогда, когда из этих трансформаций возникают противоречия, которые механизмы адаптации — когда-то эффективно работавшие в случае с европейскими христианами — больше не в состоянии преодолеть. Тогда насилие становится единственным выходом.
Интенсифицируется многообразное насилие — преступное, нигилистическое, метаполитическое — сначала спорадическое и рассеянное, оно постепенно приобретает всеобщий характер по мере усугубления ситуации. В итоге возникает почти вулканический процесс, сочетающий подспудную магму, несущую в себе мощные тенденции, и внезапные извержения, возникающие по любому поводу. При этом выбор стоит не всегда между жизнью и смертью, но также между жизнью, достойной того, чтобы ее прожить, и таким существованием, которое не стоит усилий. Иначе — зачем все это?
Я прекрасно понимаю, что в таком наброске будущее остается туманным. Это, однако, не мешает наметить контуры для размышлений, которые, если отбросить паранойю — а это задача подчас трудная, — выявляют спектр возможных сценариев.
— Вы говорите о "структуре мышления". Могли бы вы пояснить поподробнее, что вы имеете в виду?
— На мой взгляд, необходимо начать с осознания неизбежной конечной точки: до конца этого столетия Франция станет страной с африканским и мусульманским большинством. Возможно, кто-то надеется, что это потрясение пройдет мирно и благополучно. Но логично было бы, во-первых, определить действующих лиц этой трагедии. Согласно доминирующему сейчас подходу, их огромное количество, поскольку общая картина состоит из тысячи частных случаев. У меня иной подход. Мой профессиональный опыт подталкивает меня совершить грех обобщения. Социальные группы остаются ключевыми элементами, вершащими историю, и приобретают еще более определяющее значение, когда на поверхность вновь всплывают прежние "казус белли". Для меня таких групп четыре.
Наиболее активная — "те, кто приехал откуда-то еще". Соответствующим критерием для ее анализа является показатель аккультурации. В отсутствие соответствующей статистики я бы руководствовался интуицией. Из числа резидентов, которое в настоящее время достигает 25-30% (представители трех поколений), "ассимилированные", на мой взгляд, составляют всего 5-10%, "интегрированные" – от 30 до 40%, а остальные колеблются между [чувством] отторжения и ненавистью на фоне уже привычного иждивенчества.
Основной актив этой группы — молодежь мужского пола. Именно руками этой страты у нас в общественном пространстве возрождаются такие обычаи их предков, которые для нас абсолютно неприемлемы. Я обращаю внимание на тот факт, что интеграция, наша "высшая надежда и высшая мысль", – это всего лишь "срочный контракт": в период социальных потрясений "интегрированные", естественно, будут тяготеть именно к этой группе.
Остаются "те, кто отсюда", "те, кто уже здесь", к которым присоединяется фракция ассимилированных. Здесь также, прибегая к топорной социологии, выделю три подгруппы. "Те, кто повыше", образуют твердое ядро меньшинства в мегаполисах, из которых они распространяют идеологию по принципу "не берите в голову" — предполагаемый апофеоз "цивилизации". В мегаполисах складываются вполне прагматичные отношения, по крайней мере в материальном плане, с "теми, кто откуда-то еще".
"Те, кто пониже" (65-70% от общего числа) придерживаются другой концепции: постоянно подвергаясь столкновениям с "цивилизациями" (с маленькой буквы, во множественном числе), обычаи которых противоречат их собственным, они больше не принимают такое положение дел и стремятся вежливо – но безрезультатно – дать об этом знать. При этом верхи и низы объединяются в своем отказе от самообороны и укрываются за четвертым действующим лицом: силами правопорядка, единственным законным вооруженным формированием на территории Франции.
Однако такая монополия на насилие сопряжена с серьезными ограничениями. Во-первых, бюджетного плана: эффективность этих "миротворцев" зависит от численности их личного состава, что создает риск его перегрузки в случае серьезного кризиса. Есть и ограничения юридического характера, в частности, в рамках концепции правового государства, краеугольного камня "общества индивидов": национальное государство, преобладавшая ранее модель, остается лишь тенью себя прежнего. В некотором смысле оно даже превращается в противника, которого необходимо разоружить, поскольку остатки его власти угрожают базовым правам всех, включая иностранцев и правонарушителей.
Это выученное бессилие становится источником гибельной непоследовательности. На самом-то деле проблема иммиграции не валится на нас из ниоткуда. Она является следствием смены парадигмы, произошедшей в 1970-х годах, когда мы перешли от [концепции] самоопределения народов в пределах государственных границ к самоопределению отдельных лиц, которые могут свободно перемещаться в глобальном масштабе. Эта революция, в свою очередь, дала карт-бланш массовым исходам и не позволила властям стран, в которые индивиды стремятся попасть, препятствовать им.
Однако выживание такой хрупкой социальной структуры, как наша, зависит от одного лишь фактора: идеальной однородности культуры, основанной на единодушном "языческом неохристианстве", концепции, предполагающей сосуществование. Нельзя отрицать, что новоприбывшие нисколько – ни в малейшей мере – не испытали на себе влияние исторического курса, который привел нас к истощению былой вражды. Отсюда возникает проблема квадратуры круга: мы общество, которое хочет воспринимать себя как открытое, но может обеспечить свое выживание только будучи закрытым от тех, кто не разделяет его ксенофилию. Вот и вся экспозиция пьесы, в которой разыгрывается драма нашего выживания.
— Если продолжить изучать предложенную вами структуру мышления [в рамках отношений] между этими субъектами, то каковы основные параметры будущих изменений?
— Вы спрашиваете меня о том, каким образом изменится соотношение сил. Если вернуться к метафоре раскаленной подземной реки лавы, возникает вопрос: какие элементы ее ускоряют, а какие замедляют?
Решающим фактором является, конечно же, демография, наиболее достоверный индикатор будущего. Это утверждение можно повторять до бесконечности: мы в нашей стране движемся к смене этнического и религиозного большинства. Кроме того, это неуправляемое бурное движение демонстрирует тенденцию к экспоненциальному росту: оно подкреплено правами, которыми пользуются иммигранты, а также подпитывается самовоспроизводством диаспор, демонстрирующими сильный естественный прирост, которого уже не наблюдается у "тех, кто здесь".
Кроме того, иммиграция – это масштабируемая величина, качество которой меняется вместе с количеством. Отсюда и понятие критической массы, за пределами которой то, что было возможно при более низких показателях, больше не работает. Районы, в которых превышены все эти пороги, служат иллюстрацией того, что нас ожидает в будущем. Там живет память о странах происхождения, ни одну из которых нельзя назвать демократическим, развитым и эгалитарным государством: [там процветают] отсутствие гражданских качеств, ксенофобия, нетерпимость, бандитизм, круговая порука, кровное родство, коррупция, непотизм и т. д. Это потрясение, продиктованное арифметикой, не может протекать без конвульсий.
Есть и "затормаживающие" факторы. Но, увы, это всего лишь временные замедления – чтобы отступить для лучшего разбега. Первый – это попытки "старых" и "новых" избегать друг друга. Каждый "голосует ногами" и объединяется с теми, кто близок ему по духу или взглядам, что доказывает слабую взаимную симпатию между группами. "Те, кто повыше" – в центральных районах городов, "те, кто пониже" – в провинции, "те, кто из других мест" – в пригородах. К такому первичному распределению добавляются вторичные факторы: стремление дать детям образование в частных школах, эмиграция молодых выпускников, переезд в Израиль французских евреев. Но чаша уже переполнена: об этом свидетельствуют распределение просителей убежища в сельской местности и обязательное размещение социального жилья в городах, население которых выступает против этого.
Затем наступает период мелких договоренностей, цель которых состоит в том, чтобы обеспечить социальное спокойствие или даже заручиться победой на выборах. Такие односторонние уступки практикуются везде, от политики городских властей на национальном уровне до муниципальных компромиссов с не заслуживающими доверия советниками (имамами, лидерами общественного мнения). Мы вспоминаем мадам дю Барри: "Еще минуточку, господин палач!" Еще один аспект: два активных меньшинства, которые, вероятно, будут координировать действия "мятежников" – организаторы незаконной миграции и "Братья – мусульмане"**, – не заинтересованы в незамедлительном перевороте. Первые хотят эксплуатировать курицу, несущую золотые яйца, не сворачивая ей шею. Вторые предпочитают незаметное проникновение исламских норм во все сферы общественной жизни, чтобы постепенно с его помощью навязать кодексы своей религии, полагаясь на неумолимый закон перехода количества в качество.
Остается самое большое препятствие насильственному сценарию развития событий: поведение "местных из низов". Каждый восхищается их сдержанностью ("вы не получите нашей ненависти"). Конечно, их все чаще раздающиеся голоса в пользу "контроля над [миграционными] потоками" показывают, что они мыслят на национальном уровне. Но их выбор не находит проявления в уличных демонстрациях – которые иногда выступают во Франции самым простым средством добиться того, чтобы вас услышали. Очевидно, что высокая доля пожилых людей не побуждает к действию или изменению курса. Но, в любом случае, общество живет на обязательных "успокоительных", которые нужны для лечения индивидуалистической анархии и мультикультуралистской агрессивности.
Приведем несколько примеров: стремление к благополучию за счет потребления как единственная общая цель; манипулирование эмоциями, такими как страх (перед эпидемиями, Россией, климатическим кризисом) и чувство вины (за режим Виши, колониализм, расизм); повсеместное использование отвлекающих факторов. Замкнутый в себе индивидуум боится за свою жизнь, сталкиваясь с инопланетянами (террористами, преступниками), чьи "героические" ценности ему непонятны.
Вот почему демонстрации, которые он себе позволяет – марши "белой расы", свечи — в первую очередь свидетельствуют о его отказе бороться с чужеродными элементами. Разве французы не вернули государству 150 тысяч единиц оружия в 2022 году? Мы как цивилизованные люди гордимся своей способностью подавлять наши импульсы. Похвальная и благородная позиция. Но тогда не будем жаловаться, если столкнемся с инакомыслием, усиленным за счет нашей пассивности.
— Вы упоминаете подземный поток, который течет в глубине, но иногда прорывается на поверхность. Не могли бы немного раскрыть эту метафору? Перспектива нашего выживания находится под угрозой? Вы предупреждали об этом в 2023 году.
— Мы должны исходить из существующего положения вещей! 1500 участков в стране существуют вне контроля государственных властей, и то, что там происходит, противоречит нашему образу жизни и мышлению. В этих замкнутых сообществах ведется партизанская война низкой интенсивности против того, что там осталось от национального государства и, в более общем плане, от французского влияния (агентами которого выступают в том числе пожарные, врачи, учителя, судьи). Пессимист обнаружил бы там даже возвращение в каком-то смысле эпохи колониальной борьбы: полицейские участки-крепости, контрольно-пропускные пункты, взаимные "наезды с побегом с места преступления", контраст между положением дел днем и ночью, городскую политику, воплощающую в жизнь "План Константины" как замену социальной помощи, оказываемой имамами и дилерами ("План Константины" — программа социального развития Алжира, разработанная Парижем в 1958 году, — прим. ИноСМИ), поиск подходящих собеседников, "носильщиков" (здесь: французы левых убеждений, тайно помогавшие алжирскому Фронту национального освобождения, — прим. ИноСМИ), общее негласное правило утаивать информацию и т. д. Не хватает — и это немаловажно — только Фронта национального освобождения.
Наиболее вероятный риск — что эта экосистема будет расширяться, распространяться и расти из-за увеличивающейся численности населения и не сокращающейся дистанции между культурами. Модель, которой я отдаю предпочтение, — это модель тектонических плит, приведенных в движение адской химерой индивидуализма и иммиграции, трение между которыми порождает искры, в конечном итоге поджигающие равнину. Увы, ничто не мешает преодолевать один за другим необратимые критические пороги: применение смертоносного оружия, выход на сцену армии, захват заложников и т.д.
Среди дестабилизирующих явлений, конечно, особую роль играет терроризм, но в еще большей степени — грабежи, которыми уже занялась молодежь неблагополучных кварталов. Потому что нет способа проще, заразительнее и эффективнее свести к нулю общественное доверие, пробудить инстинкты и поставить общество на колени. И вот, в довершение всего, в нашем небе появляются беспилотники, потрясающее новшество, которое предоставляет каждому неисчислимые возможности сеять террор.
Подводя итог, следует также иметь в виду, что мы балансируем на грани выживания из-за нашей зависимости от цифровых сервисов, которые являются катализаторами хаоса. Социальные сети выводят на первый план психологию толпы, увеличивают в десятки раз потенциал воздействия и запускают спирали общественного заражения, столь же внезапные, сколь и неконтролируемые. Что касается "жизненно важных вещей" — электричества, воды, газа, транспорта, связи, — то лишившись их, мы бы во мгновение ока вернулись в естественное состояние, где правили бы наиболее "угнетенные" (а мы догадываемся, о ком идет речь). В национальном масштабе этот сценарий кажется научно-фантастическим и уводит нас от проблем пригородов к активистам из числа коренного населения или даже к иностранным спецслужбам. Но нельзя исключать и локальные варианты, из которых могли бы извлечь пользу лица, уже нами упомянутые.
Что касается собственно "детонаторов" взрыва, то список их длиннее, чем можно предположить: к масштабным терактам, обычным бытовым конфликтам могут добавиться неожиданные ситуации. Допустим, внезапный выход из еврозоны, который вызовет банковский кризис и, как следствие, дестабилизацию ситуации на улицах.
Несомненно, ни одна из этих "обоснованных фантазий" не осуществится в краткосрочной перспективе. Скорее всего, мы продолжим жить на склонах метафорической Этны, извержения которой не станут обрушиваться на всех и постоянно, но тем не менее будут все чаще затрагивать жизнь все большего числа людей. В любом случае, можно по-прежнему быть уверенным, что переформатирование нашего социального организма в духе третьего мира не обойдется без серьезного побочного ущерба, в том числе физического. Что касается шансов на выживание… В очень долгосрочной перспективе, к сожалению, можно строить прогнозы, лишь исходя из демографической динамики. А без этого фактора, следует признать, все это будет просто болтовней.
— Можно ли остановить этот катастрофический упадок? Вернуться к прежнему положению? И если да, то каким образом?
— Как ни странно, это самый простой из заданных вами вопросов, потому что ответы на него существуют и они банальны. Но они неизбежно становятся все жестче, учитывая, сколько времени и сил было потеряно. Если есть хоть малейший шанс загасить фитиль, то нужно принимать самые решительные меры.
Нужно сократить въездные потоки до минимума, восстановить контроль над диаспорами и общественный порядок. Это вполне возможно, но потребует огромного напряжения воли. Во-первых, следует принять немедленные оперативные меры в области иммиграции (такие как замораживание процедур легализации, резкое сокращение числа случаев натурализации, сокращение виз для выходцев из стран, входящих в группу риска). Затем перейдем к подтверждению на законодательном уровне коллективных прав французского народа.
И затем на этой основе начнем делать все, что необходимо: нужно свести к нулю социальную и медицинскую привлекательность Франции [для мигрантов], уменьшить численность диаспор, укрепить принцип разделения государства и религии, распространив его правила на общественное пространство. В более общем плане — бороться со смертельным вирусом безнаказанности посредством бескомпромиссной реформы пенитенциарной системы.
Под этой краткой формулировкой, как вы понимаете, скрывается грандиозный объем работы. Но, с другой стороны, я могу заверить ваших читателей, что, если продолжить откладывать на потом то, что должно было быть сделано вчера, мы никак не подготовим наших потомков к грядущему дню.
* Главное управление внешней безопасности (Direction générale de la Sécurité extérieure, DGSE) — объединенная служба внешнеполитической и военной разведки Франции в подчинении министерства обороны.
** Террористическая организация, запрещенная в России
18
Статья большая , наверно очень много мудрых мыслей .Но мне лично , за остальных распинаться не буду , еще в 12 году когда процесс миграции только начинался было совершенно понятно , что люди приехавшие из Африканских государств в Европе не ассимилируются .Именно тогда НАТО уничтожило Ливию . Но этого НАТО показалось мало и Запад продолжил сеять смерть и разрушения . Ведь когда тратишь деньги на бомбы , можно хорошо заработать . И ВПК будет доволен и генералы с сенаторами руки погреют . ВВП опять же растёт . все довольны . Хотя если бы эти деньги вложить в туже Африку можно было бы ее вывести из того состояния в которое ее Запад загнал . И никакой миграции бы небыло . Но это не выгодно . На Западе другой менталитет . Это черно .черно ну допустим черноокие будут за "золотым миллиардом" грязную работу делать , попки подтирать . Их ведь на Западе и людьми то менише чем сто лет как признали . Кадафи хотел африканцев в люди вывести .это ведь богатый континент , за это его Запад и уничожил . Но люди то понимают , что страны в которых они жили , именно Запад разрушил . Сначала колониализмом , потом неоколлониализмом .Поэтому они и ведут себя так как партизаны в тылу врага . Так что Запад, что посеял , то и пожнёт .
15
А когда Франция с Россией воевать собирается (их генерал говорит, что лет через 5), до революции или после?
