Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Война в Иране грозит не только энергетическим шоком, но и глобальным продовольственным кризисом, заявил экономист Индермит Гилл в интервью FAZ. Последствия могут оказаться тяжелее предыдущих потрясений и ударят прежде всего по беднейшим странам, предупреждает эксперт.
Винанд фон Петерсдорф (Winand von Petersdorff)
Главный экономист Всемирного банка Индермит Гилл объясняет, насколько серьезными будут последствия войны в Иране и почему протекционизм со стороны богатых стран мешает преодолеть бедность. Для Германии у него есть совет.
FAZ: Господин Гилл, каково место войны в Иране в постоянно растущем списке мировых кризисов?
Индермит Гилл: Мы анализируем экономические последствия этого конфликта на основе ряда сценариев, которые различаются по продолжительности и тяжести кризиса. При оценке серьезности мы учитываем, в частности, масштабы разрушений инфраструктуры и промышленных объектов. Даже если бы конфликт закончился завтра, потребовалось бы некоторое время, чтобы возобновить поставки сжиженного природного газа в прежнем объеме. Мы изучаем, как будут меняться цены на сырую нефть, удобрения и газ, при продолжительности кризиса в полтора, три, шесть месяцев и более. В худшем случае рост мировой экономики составит всего 1,7% вместо 3%, а глобальная инфляция вырастет до 4,7%. Кроме того, возникнут побочные эффекты: рост процентных ставок и повышение цен на продовольствие. В особенности нас беспокоит последнее. Повышение процентных ставок ограничивает возможности проведения финансовой политики. В большинстве стран высокий уровень задолженности.
— Чем объясняется рост цен на продовольствие?
— Из-за дефицита предложения удобрения дорожают именно тогда, когда они нужны больше всего. Времени осталось немного, и некоторые фермеры уже реагируют, заменяя пшеницу и рис культурами, которые требуют меньше азота. Другие сокращают посевы зерновых или уменьшают количество удобрений. Любой из этих вариантов — плохой.
— Ожидаете ли вы усиления голода в мире?
— Да. Этот кризис очень серьезный — хуже, чем украинский, и даже хуже, чем прошлые нефтяные кризисы.
— Во время пандемии COVID-19 и энергетического кризиса, вызванного конфликтом на Украине, мировая экономика оказалась более устойчивой, чем ожидали экономисты, эксперты и журналисты. Может ли ситуация повториться и на этот раз?
— Действительно, плохие новости часто преувеличивают. Но на этот раз ситуация более критическая, потому что из-за высокого уровня задолженности у правительств меньше возможностей компенсировать уязвимости частного сектора. Кроме того, глобальная обстановка кажется устойчивой только потому, что крупнейшие экономики — США, Китай и Индия — относительно хорошо пережили бурный период. В остальном мире ситуация далеко не такая благоприятная. Даже другие крупные экономики, такие как Германия и ЕС, Мексика, Бразилия и Южная Африка, гораздо хуже справились с кризисом. Темпы роста в 1,7% при негативном сценарии выглядят еще хуже, если исключить из расчета США, Китай и Индию. Без них рост составит около 1%. Если он опустится ниже этого уровня, нас ждет глобальная рецессия.
— Десять лет назад мир пережил чрезвычайно успешный этап в борьбе с голодом и бедностью. С тех пор прогресс застопорился. Почему?
— Если говорить в общих чертах, бедным странам живется хорошо, когда хорошо живется богатым странам. В период с 1990 по 2015 год дела в промышленно развитых странах шли хорошо, от чего выиграли и страны с формирующейся экономикой, и развивающиеся страны. Уровень бедности резко снизился, и не только в КНР и Индии. Когда экономика богатых стран зашла в тупик, это затронуло и остальной мир. Однако вторым решающим фактором стало то, что за последние десять лет торговые барьеры значительно усилились.
— То есть дело не только в Трампе и его стремлении вводить пошлины?
— Нет. Крупнейшие экономики искажают торговлю в беспрецедентных масштабах уже пятнадцать лет, а не только последние пятнадцать месяцев.
— Значит, дело не только в пошлинах?
— Нет, речь идет обо всех торговых барьерах. Рост основан на стабильной экономике с низкой инфляцией, на частных инвестициях и на торговле. Стабильность снизилась, инфляция в последнее время выросла; инвестиции становятся менее привлекательными, поскольку высокий государственный долг ведет к повышению налогов. И, наконец, именно страны G20 демонстрируют гораздо большую враждебность по отношению к свободной торговле, чем небольшие страны. Они не снизили пошлины так сильно, как менее крупные экономики. При этом некоторые страны ввели запреты на импорт и экспорт. Другие приняли специальные стандарты — частично из благих побуждений, например, для защиты потребителей, частично из дурных намерений, а именно для защиты отечественных производителей. Европейцы также значительно расширили стандарты после 2008 и 2009 годов. Причем они сделали это как раз в то время, когда импорт значительно вырос. Такие действия подозрительно напоминают торговые барьеры.
Президент США Трамп объявил о введении пошлин на продукцию других стран
— Однако стандарты — это не всегда плохо, как вы сами однажды написали в статье для The Economist.
— Да, при правильном применении стандарты — это тихий катализатор прогресса. Например, стандартизация контейнеров под определенный размер внесла в мировую торговлю больший вклад, чем большинство соглашений о свободной торговле. Однако этот стандарт вводился добровольно, никто его не предписывал. Государственные стандарты, напротив, могут побудить другие страны ввести свои собственные. В результате возникает нисходящая спираль.
— Почему с 1990 года лишь чуть более 30 из 110 стран со средними показателями доходов смогли войти в группу богатых государств?
— Одна страна в год — это, на первый взгляд, не так уж плохо. Проблема в том, что у этих "восходящих" стран были очень специфические условия, которые трудно повторить. Страны Восточной Европы выиграли от вступления в Европейский союз. Вторая группа сумела эффективно сочетать наличие нефтяных и газовых запасов, а также высокие цены на сырье с продуманной политикой. Третий путь — традиционный для Германии: много работать и много экономить. Этому образцу последовали "тигры" Восточной Азии. Все три модели трудно повторить. Однако в целом верно следующее: страны избегают этой ловушки, если готовы допустить так называемое творческое разрушение.
— Объясните, пожалуйста.
— Странам со средним уровнем дохода чрезвычайно сложно войти в группу богатых государств, потому что для этого им приходится коренным образом менять структуру экономики. Успешные страны, такие как Чили, Польша и Южная Корея, особенно хорошо справились с тремя задачами: под давлением конкуренции они позволили непродуктивным предприятиям уйти с рынка, вместо того чтобы поддерживать их госдотациями. Они устранили барьеры и привлекли больше людей — особенно женщин — на рынок труда. Наконец, они использовали кризисы для разрушения старых структур. Именно в периоды кризиса, когда сторонники статус-кво потеряли силу, они провели реформы.
— Вы родились в Индии. Почему Индия не достигла таких же темпов роста, как Китай?
— Пока не достигла, я бы подчеркнул. Я считаю, что у Индии есть огромный потенциал развития в ближайшие два десятилетия.
— В чем он заключается?
— Из всех крупных экономик у Индии самая благоприятная демографическая ситуация. Доля людей трудоспособного возраста по отношению к числу детей и пожилых будет как никогда высокой. В то же время уровень задолженности домохозяйств ниже, чем в любой другой стране с крупной экономикой. Доля частного потребления в валовом внутреннем продукте Индии сегодня составляет 60%. В Китае — 40%. Индию не следует сравнивать с Китаем: ее рост гораздо более сбалансирован и не будет сопровождаться высокими затратами на рабочие места, характерными для развитых стран.
— Чего не хватает Индии?
— Мы возвращаемся к "ловушке среднего дохода". Китай осознал, что необходимо изменить структуру экономики. Путь к достижению этой цели заключался во внутренних реформах и открытости миру. Индия сделала меньше в обоих направлениях. Я постоянно говорю индийским политикам: двадцать лет пролетят очень быстро, а страна вряд ли когда-то будет в таком благоприятном положении, как в ближайшие двадцать лет. Вот почему мне понравилось заявление премьер-министра: к 100-летию независимости Индия должна стать богатой страной. Это 2047 год, то есть через двадцать лет. Дели должен перейти в режим активных действий на ближайшие двадцать лет.
— То есть вы бы поставили на Индию?
— Рупия слишком быстро обесценивается. Но в целом я очень оптимистично настроен в отношении Индии. Если в Германии задаются вопросом, с какой частью мира налаживать более тесные экономические отношения, то к Индии следует отнестись очень серьезно. У этой страны очень хорошие базовые показатели.
— Вы с надеждой или с опасением смотрите на распространение искусственного интеллекта?
— Для многих стран опасность, вероятно, меньше, чем часто утверждают — как внутри границ, так и в отношениях с другими государствами. В то же время это открывает большие возможности. ИИ может повысить эффективность государства: в школах, больницах и органах власти. Он может облегчить повседневную жизнь людей. В лучшем случае он поможет правительствам за несколько десятилетий достичь того, на что в ином случае ушли бы столетия: качественное здравоохранение, хорошее образование, полезные услуги — и все это в широком масштабе.
— Но разве ИИ не угрожает рабочим местам?
— Да, но картина не такая уж мрачная. Стоит обратиться к истории. Появление парового двигателя привело к сокращению многих рабочих мест в сельском хозяйстве. Электричество, компьютеры и интернет также лишили людей работы. Тем не менее, мир после этого стал лучше, а не хуже. Позже автоматизация сократила множество рабочих мест в промышленности. Зачастую это была тяжелая, изнурительная работа, подобная той, которую раньше выполняли в сельском хозяйстве. Сегодня ситуация иная: ИИ представляет угрозу даже для тех профессий, которые мы долгое время считали надежными и стабильными. Такое развитие событий вполне возможно. Данные о прошлых технологических скачках из Восточной Азии свидетельствуют о том, что компании заменяют людей машинами. Это приводит к сокращению рабочих мест. Однако если переход завершается успешно, наступает второй эффект: производство резко растет. Эффект масштаба компенсирует простое замещение рабочей силы. Первые потребители новых технологий сначала теряют рабочие места, но позже получают больше благодаря дополнительному росту.
— Какой совет вы бы дали политикам?
— Быть открытыми для новых технологий. В целом я вижу два лагеря по всему миру: в Азии и Северной Америке царит оптимизм. В Европе, Южной Америке и Африке преобладает скептицизм. Там часто задают вопрос: как это повлияет на рабочие места? На неравенство? Не знаю, какая сторона в итоге окажется права. Но если бы мне пришлось делать ставку, я бы поставил на Северную Америку и Азию. Там возможности искусственного интеллекта так же очевидны, как и риски.
15
@ Война в Иране грозит не только энергетическим шоком, но и глобальным продовольственным кризисом, заявил экономист Индермит Гилл @ Экономисты - самая необразованная часть населения, их учат догмам как в религии, потому что экономика это не наука. И мнение этих приближённых к кормушке балбесов нам продвигают как авторитетное - да ну, не смешно даже :)
