Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Хантер Байден признал, что был "дегенератом и наркоманом", но заверил, что не употребляет с 2019 года, стало известно из его интервью с Кэндис Оуэнс. Сын экс-президента США также потдвердил, что опубликованные ранее скандальные файлы были взяты с его ноутбука.
Кэндис Оуэнс: Хантер Байден, добро пожаловать на шоу Кэндис Оуэнс.
Хантер Байден: Спасибо за приглашение.
Люди спросят: "Как такое вообще случилось?"
Понимаю.
Нужно рассказать небольшую предысторию. Я пошла на ужин с коллегой-подкастером, мы говорили об интервью, потому что на шоу мы их берем нечасто. Он спросил, какое интервью было лучшим. Я без сомнений ответила: с выжившим с корабля "Либерти", Филом Тёрни. Затем он спросил: "Какое интервью ты хотела бы взять больше всего?" Я сказала: "Боже, сейчас совсем другое время. Меня не интересует политика. Это должно быть что-то совсем иное". И тогда я сказала: "Если честно, у Хантера Байдена".
(…)
Хочется погрузиться в историю Хантера Байдена. Сразу заявляю зрителям: когда мы говорили по телефону, я дала обещание, что не заставлю вас говорить гадости про отца. Это было бы бесовщиной. Все знают мои взгляды, мою политическую позицию. Они всем давно известны. Он — ваш отец, это идет отдельно от всех убеждений.
Потому что я все равно никак не смог бы плохо о нем говорить.
Да, конечно, понимаю. Но о вас многое можно сказать, и многое о вашем пути, полагаю, еще не сказано. Хочу начать с одного насущного для общественности вопроса. Кокаин, найденный в Белом доме, был ваш?
Нет, не мой. Во-первых, спасибо, что пригласили меня. Я пришел отчасти потому, что могу ответить на такого рода вопросы. Я не употреблял уже 6 лет, с 1 июня 2019 года. Я полностью чист, и это, кстати, подтверждено бюро пробации, которое в течение двух лет выборочно проверяло меня на наркотики, пока шли суды. Что касается вашего вопроса: меня там даже не было. Место, где нашли кокаин, — это вход для посетителей, где они приходят из старого здания администрации в Овальный кабинет, в кабинет главы администрации или в Западное крыло. Его нашли в ячейке прямо у дверей Ситуационной комнаты. Нет никакой возможности, даже отдаленной, что он мой, не говоря уже о том, что меня там не было. За 4 года я провел в Белом доме, наверное, ночей 25, максимум 30. Я легкая мишень, и это понятно.
Да.
Я, наверное, самый известный наркоман из известных людей, который по милости Божией выздоравливает уже почти семь лет, с 1 июня.
Я действительно думала, что вы принимали наркотики, пока ваш отец был в Белом доме. Не знаю, возможно, из-за того, что именно тогда всплыл ноутбук, и люди просто предположили, что вы все еще сидите на наркотиках. Может, поэтому мы так думали.
Мне кажется, запутали вас намеренно. Я написал книгу, которая вышла в апреле 2021 года. Я сделал то, что мало кто в моем положении делает. Я был на 100% откровенен о том, что был не только алкоголиком — я не вижу особой разницы между двумя зависимостями, — но и крэковым наркоманом. Дегенератом и наркоманом. Я слышал, как вы много раз называли меня "наркошей", и правда в том, что я им был. Говорю это не ради сенсации, хотя такое действительно шокирует. С крэком связывают много чего. Но говорю я об этом потому что уверен: на нем сидит огромное количество людей. В любой момент времени 30 миллионов американцев либо в активной зависимости, либо на реабилитации. Нет ни одного человека из тех, кого я знаю, кого бы зависимость не затронула — лично или через кого-то, кого они любят. Ни одного.
Кроме меня.
И одна из причин, по которой я здесь, — это семья. Для меня она является якорем. Могу на сто процентов сказать: два года назад друг процитировал мне фразу, и она стала моим девизом. Приписывают ее матери Терезе: "Если хочешь изменить мир, иди домой и люби свою семью". Для меня это стало всем. И речь не только о кровных родственниках, но и о сообществе, с которым ты неразрывно связан. Для меня это и сообщество выздоравливающих, и те, кто все еще страдает от зависимости. Главная причина, по которой я хотел прийти к вам, (независимо от того, согласен я с вами или нет), заключается в том, что вы, вероятно, лучший интервьюер из всех, о ком я слышал. Иногда меня это просто бесило, очень сильно злило. Но я хотел поговорить с вами об этой теме и обо всем остальном тоже.
Мне хотелось бы услышать, как вы пристрастились. Какова ваша история, ваш путь к зависимости?
Спасибо, что позволили мне рассказать об этом. Это одна из ловушек. Говорю лишь за себя, но люди в зависимости или на реабилитации быстро понимают, что те же проблемы затронули не только их. Важно, чтобы зависимые говорили друг с другом, потому что одна из ловушек зависимости — стыд. Мы с вами оба католики и знаем, что вина — это нормальная эмоция. Это адекватная реакция на неправильный поступок, за который нужно искупить вину и попросить прощения. Только через поиск прощения можно освободиться от вины. Стыд другой, он разъедает. Стыд — это когда говоришь себе, что недостоин, что никогда не будешь достоин, что твой поступки никогда не искупить. Будучи зависимым, я делал ужасные вещи — в отношениях и решениях, которые принимал. И больше всего — просто отстранялся от людей, которые меня любят. Меня постигло полное разоблачение, не частичное, а полное: у меня украли весь цифровой след за 20 лет, каждое сообщение, каждое фото, все то, чего мне стоит стыдиться. И оно попало в заголовки СМИ на четыре — нет, на пять лет, начиная с 2019-го. И я оказался перед выбором: либо я встаю с постели и живу, либо погибаю. Третьего не дано. Я выбрал жизнь. Было нелегко. Сохранять трезвость при таком страшном давлении часто как раз и может стать триггером. Но я сломался — в хорошем смысле: пропал страх. Приход к вам — это возможность показать себя человеком, а не мужиком из истории про "ноутбук Хантера Байдена".
(…)
Самое трудное для любого зависимого — не просто быть честным с теми, кого любишь, а быть честным с самим собой. Пока он не сможет увидеть себя настоящего, всего целиком, и не решит полюбить себя, цикл будет повторяться. По крайней мере, мой опыт говорит именно так.
(…)
Для начала расскажите несведущим разницу между кокаином и крэком. Потому что крэк вызывает куда более сильную зависимость. В чем разница?
Знаю. Мне за это не раз доставалось.
Нет-нет, меня даже впечатлило. Я подумала: он действительно хорошо осведомлен.
Важно прояснить, что существует миф об усилении порошкового кокаина, превращающем его в крэк. Будто для этого нужен диплом технической направленности. Я генетически предрасположен к алкоголизму. Думаю, генетика играет здесь не последнюю роль. Мой зависимый мозг работает не так, как ваш: как только благодаря наркотику в него поступает доза дофамина и серотонина, синапсы срабатывают по-другому. Я привык и стал физиологически зависим, когда начал много пить в колледже. Сначала удавалось держать все под контролем. Я окончил Джорджтаун, год проработал в иезуитском волонтерском корпусе, поступил в Йельскую школу права, женился, на первом курсе родилась старшая дочь. Я прошел через все это. Прошел через первые годы работы, выпивая, наверное, больше большинства людей, но оставаясь полностью вменяемым. Однажды в 33 года я проснулся от звонка брата: "Ты должен остановиться, пора прекращать". Он имел в виду, что из-за меня пропадали целые выходные. Я сказал: "Хорошо". Он отвез меня в аэропорт, посадил на самолет в Нью-Йорке, и я улетел в место, основанное Эриком Клэптоном, Crossroads в Антигуа. Там я прошел реабилитацию, а когда вернулся, брат встретил меня, отвез на собрание анонимных алкоголиков, зашел вместе со мной. Это было в Вашингтоне, на Дюпон-Серкл. На первом же собрании я нашел наставника и ничего не употреблял около 7 лет. А потом сорвался. Обычная глупая история. Я летел один на самолете. Все было хорошо, дела шли в гору. Я сталкивался с житейскими трудностями, но в целом все было нормально. И вот что самое коварное в зависимости и алкоголизме. Они никогда не проходят окончательно. Всегда есть ответ, а предлагает его то, чему вы доверяете больше всего, — ваш мозг. Он говорит: если не хочешь так себя чувствовать или хочешь чувствовать что-то сильнее, у меня есть ответ. Я был один в самолете и выпил. Этот глоток в 2010 году, после почти 7 лет трезвости, запустил цикл срывов и восстановлений. Мне было трудно быть честным с любящими меня людьми, я просто не хотел раскрывать им правду. Думал: переживу этот цикл, пересплю выходные, и все.
(…)
Но когда умер мой брат, все рухнуло. Я не утверждаю, что наши отношения были уникальными или что моя потеря серьезнее других. Но после аварии 1972 года, в которой мы с братом потеряли мать и сестру, а сами выжили, мы стали неразлучны. Разница в год и день. Мы говорили ежедневно. Когда Бо умер, мой брак распался после 20 с лишним лет. Во многом по моей вине. Начался очень темный цикл. Раньше, когда у меня случались срывы, рядом всегда был кто-то, от кого нельзя было скрыться. Теперь Бо не стало. Сразу после его смерти я разошелся с женой. Отец, который был моей опорой, впервые в жизни глубоко увяз в собственном горе. Я провалился в яму, в том же году лег в реабилитационный центр, вышел, какое-то время держался, потом сорвался. Пошел на амбулаторную программу в Вашингтоне — 4-6 часов каждый день. Затем снова сорвался. Я признал, что сорвался и что в этот раз употреблял еще и кокаин. Мне сказали: "Нужно сдать анализ на наркотики". Я отказался. В реабилитационном центре результаты анализа не защищены, к сожалению, законом о конфиденциальности. В общем, они сказали, что без анализа меня обратно не пустят. Я ответил: "Я не сдам анализ. У меня развод. Результаты станут публичными, это навредит семье. Я говорю вам, что употреблял кокаин и пил, вам мало?" — "Да". Я ушел и отправился в Линкольн-парк — своего рода наркорынок под открытым небом. Я увидел женщину, которая была известна в этом районе все 20 лет — с колледжа. Я подошел к ней и спросил: "Можно мне крэка?"
Ничего себе.
Оглядываясь назад, я понимаю, что, по сути, спросил: "Поможете мне покончить с собой?" Это был путь труса. Я не пошел и не сделал этого прямо. Я сказал себе: сделаю так, чтобы утащить всех за собой. Придумаю способ убить не только себя, но, возможно, также отца, сильно ранить семью, особенно трех дочерей, которые обожают меня и которых обожаю я. Так я начал курить крэк. Разница между ним и порошковым кокаином вот в чем. Не хочется озвучивать рецепт, потому что, клянусь Богом, это вас убьет <…>. Сочетание этих факторов заставляет вещество воздействовать на физиологию намного быстрее, чем если просто втягивать порошок носом или употреблять как-то иначе, кроме внутривенного введения. Это также позволяет принять больше и быстрее, чем через нос. Микс горения и ритуала. Ритуал — это то, что вы делаете руками, и мои до сих пор чувствуют, как это происходит. Сочетание с горением — а если вы изучали зависимость, то знаете о ключевых компонентах вроде оральной фиксации — превращает это в самую дьявольскую из всех зависимостей, какую только можно вообразить. До такой степени, что без малого 2 года я либо искал, либо курил крэк. И никакого восстановления.
(…)
Вы знаете, что доказал ноутбук?
Что вы были наркоманом.
Вот именно. Все остальное — взятки и все такое, — что расследовали при администрации Трампа — чушь. Расследовал назначенный Трампом федеральный прокурор. Единственный в стране, который остался, чтобы продолжать преследовать меня. Который затем стал специальным советником после того, как я заключил сделку со следствием, потому что я заплатил налоги с опозданием, заплатил их с пенями и процентами, а еще владел пистолетом 11 дней, когда считался зависимым. Вот и все. У всех есть вся информация. У Министерства юстиции есть мой цифровой след: каждое сообщение, каждый электронный адрес. Нет ничего, что хоть как-то подтверждало бы серьезные обвинения в обогащении моего отца или меня. Ничего такого. У меня есть ноутбук. Хотите, можем вместе пройтись по его содержимому. Если вы готовы отвлечься от трагедии зависимости.
Да.
Но, боже мой, в общественном дискурсе больше нет места таким нюансам. Нет места тому, что это была зависимость, а не коррупция. Я не вел никакого бизнеса все 4 года. Я стал художником. Почему? Это буквально спасло мне жизнь. Я всю жизнь рисовал. Мелисса интуитивно поняла, что мне нужно занимать руки на 12 часов в день, чтобы отвлечься от сокрушительного груза последствий многолетней зависимости. Я просто сидел и рисовал, рисовал, рисовал. Решил устроить выставку в галерее и предложить картины к продаже. Но тут New York Post выдает: "Хантер Байден продает свои картины за полмиллиона долларов". Я никогда в жизни не продавал и не предлагал картину за полмиллиона. И все это знают, потому что каждый покупатель моих работ потратил около 4 миллионов на защиту от импичмента. Суть в другом. Ноутбук абсолютно ничего не доказал, но стал культурным символом. Он стал воплощением "преступного семейства Байденов".
(…)
Я знаю, с чего все началось. Все началось с того, что Дональд Трамп с предвыборных трибун начал кричать: "Где Хантер?" Зал отвечал ему. Потом напечатали футболки, сделали кепки, кружки. "Где Хантер?" А потом они явились к моему дому. У меня не было охраны. Я не мог ее себе позволить, особенно тогда. Они буквально явились с мегафонами и кепками MAGA (Движение "Вернем Америке былое величие" – прим. ИноСМИ). А все потому, что New York Post опубликовала на первой полосе аэрофотоснимок моего дома с адресом и написала: если вы встанете тут, то увидите окна от пола до потолка. И они явились.
Надо же.
Мелисса была тогда на шестом месяце беременности. Она села в машину, потому что была дома одна, и уехала поскорее, они ее догнали и вынудили съехать с дороги. Она запаниковала. Тогда ее окружили. Это что-то новенькое.
Да уж, новенькое.
(…)
Все не так. То, что мы видим сейчас, неправильно. Уровень коррупции, мракобесия. Батлер или Чарли [Кирк], это просто неправильно. Настолько очевидно, что они как будто говорят: "А пошли вы".
Они даже не пытаются. Нам даже нормальных разоблачений больше не дают. Я все время говорю: это такое неуважение, что нам даже нормальных зацепок больше не подбрасывают. Мы должны поверить, что Трамп пережил 4 покушения. Первый президент, который пережил четыре покушения. Нам тихо врут, поднимают шум, а потом хотят, чтобы все закончилось. Они продолжат притворяться и говорить нам, что реакция вдовы Кирка — совершенно нормальная скорбь. Никто не верит. Все видят, что реакция на убийство мужа не может быть такой. "Я в порядке, принимаю официальную версию, меня больше ничего не интересует, все кончено, закрыли тему, я простила убийцу, живем дальше". Вы просите нас отказаться от здравого смысла и человечности. И именно этого от нас, кажется, и добиваются. Почти что настаивают. И я спрашиваю: к чему это приведет? Потому что мы не пляшем под их дудку. Нам постоянно скармливают помои. Недавний ужин корреспондентов Белого дома — какой-то цирк. Даже если секретная служба перестреляет друг друга, мы тихо двинемся дальше. А Трампу тем временем нужен бальный зал. Нормальная реакция на стрельбу — "слушайте, нам нужен бальный зал".
(…)
Вот я лечу обратно в Лос-Анджелес, прохожу контроль, и в моем чемодане находят наркотики. Кто поверит, что я чист?
Никто.
Конечно. Я мог бы сдать анализы на наркотики и доказать. Я буквально собираю чемодан при свидетеле, куда бы ни поехал. Хотя бы для того, чтобы иметь возможность это озвучить. Сама мысль о том, на что способно нынешнее правительство, говорит о многом. Мысль о том, что в Америке вы чувствуете себя небезопасно из-за несогласия с администрацией по вопросу, который разделяет 70% американцев. Думаю, мы все можем согласиться: нужно прекратить массовое убийство населения в Газе. Что бы вы ни думали о политике моего отца, одного он точно не сделал: он не дал добро на превращение Газы в гольф-клуб Трампа.
(…)
Там умирают дети. Нам буквально говорят: все будет хорошо, потому что Трампа построит там курорт. Отвратительно. Просто отвратительно, мерзко и непростительно. И это не шутка. Так все и обстоит.
И именно это они делают, причем открыто, не прячась. Они заключают сделки на ходу. Я всегда говорю людям: вы так плохо относились ко мне, но я ведь даже не вел никакого бизнеса.
Только картины писал.
Я не провел ни одной сделки. Каждый человек, купивший мою картину, пока мой отец был у власти… У меня было две выставки, продал около 20 картин, 13 из них — моему лучшему другу. Вот и все. А вы считали меня символом коррупции. Дон-младший получил крупнейшую гарантию по кредиту от Министерства обороны, когда-либо выданную, — более $600 миллионов для энергетической компании. Хотя опыта в этой сфере у него ноль. Джаред Кушнер, который никогда не управлял фондом прямых инвестиций, теперь имеет фонд в 4 миллиарда долларов, 80% из которых с Ближнего Востока. Он продолжает собирать деньги, будучи спецпосланником от администрации Трампа, не как назначенец, а просто как зять президента, чтобы заключить мир в войне с Ираном, которую они сами начали и которая стоила экономике миллиарды. Никто этого не хотел. Израильтяне толкали к этому всех предыдущих президентов, и каждый — от Джимми Картера до моего отца — говорил: "Вы с ума сошли, и вот причины. Вот что случится". Так кто сейчас в выигрыше? Тот, кто делает многомиллиардные сделки на очевидных всем манипуляциях рынком.
(…)
Я говорил вам о криптовалюте. Я вижу в ней огромный потенциал. Я верю в мем-токены. Когда-нибудь я создам сообщество. Для этого есть очень хорошие причины. Я просто парень из мира криптовалют благодаря невероятной свободе в мире, где правят банки. Если у вас такая же проблема, как у меня, с большими фармацевтическими компаниями, банками и Федеральной резервной системой — откуда берутся деньги, — то я искренне верю в манифест Сатоши о биткоине. Но суть в другом: у них была такая возможность. Дам вам немного конспирологии. Погуглите, кто такие Гал Лофт и Александр Смирнов. Это два главных человека, которые выдвинули единственное обвинение, за которое зацепился Конгресс, касающееся моего отца: коррупция, взятки и так далее. Один из них, Гал Лофт, бывший офицер ЦАХАЛ, беглец от правосудия, объявленный в розыск Интерполом и правительством США. Считается, что он живет в Израиле, но израильтяне не помогают его искать. Второй — Александр Смирнов, известный израильский разведчик. Он сидел в американской тюрьме, отбывал 6 лет, и его не могут найти. Соответствующие службы не могут его найти. Он в отпуске, но никто не знает, куда он уехал, а единственный его паспорт — израильский.
(…)
Мой отец был самым бедным человеком, когда-либо вступавшим в должность президента. Не совсем прямо бедняком, у него были деньги, он написал книгу, с деньгами все хорошо. Но у него было наименьшее состояние среди всех, кто вступал в должность в новейшей истории с 1900 года. В Сенате он был не только самым бедным человеком — зарабатывал в среднем более 170 тысяч долларов в год за 45 лет, — но среди всех 535 членов Конгресса он никогда не был частью "клубной тусовки". Вот что вам следует знать. И я здесь не для того, чтобы защищать элиту от собственной партии. Они так же являются соучастниками во всей этой истории.
(…)
Я окончил Йельскую школу права, работал в администрации Клинтона, был председателем совета Всемирной продовольственной программы ООН — крупнейшей гуманитарной организации в мире. Я входил в 16 советов директоров до того, как присоединился к Burisma. Я преподавал в Джорджтауне 4 года на магистерской программе.
Я этого не знала.
Да.
И это меня тоже удивило. Не хочу грубить, но я думала, вы глупый. Не знаю, может, из-за того, что Меган Маккейн слишком долго была на The View. Я думала: вот опять богатый сынок политика. Она некомпетентна, но ее все равно везде пихают. И есть такое восприятие: богатые дети политиков не работают, не очень умны. Я ожидала, что вы будете вроде Меган Маккейн. Но когда посмотрела на вас, подумала: "Ой, а у него есть мозги, что, кстати, удивительно, ведь вы долго сидели на крэке".
Они промариновались в водке.
Поэтому я подумала: "Как интересно, он не полный идиот". Есть стереотипы о богатых детях, которым все приносят на блюдечке.
Я говорю всем: если кто в истории Америки и извлек выгоду из низких ожиданий, то это я. Люди думают: "Боже, ты не полный дебил. Да и трубку для крэка не всегда в зубах носишь, с ума сойти". Но это дает вам представление о том, как настойчиво меня просили молчать. Потому что им это было не нужно. Все должны в некоторой степени подчиниться определенным механизмам. Не от меня зависело, пойду ли я этот механизм ругать или спорить с Джейком Тэппером...
Это навредило бы вашему отцу.
Да. Потому что тогда я бы еще сильнее увяз во всей этой истории. Но так вы теряете свой голос, и это страшно унижает, особенно когда о вас создают образ ничтожества, не сделавшего в жизни ничего. Хотите поговорить об опыте — посмотрите на мое чертово резюме. У меня опыта в десять раз больше и в десять раз в большем количестве сфер. И я в десять раз начитаннее, чем любой из трамповских сыночков, что бы вы о них ни думали. Я не умею метко стрелять, ничего не понимаю в недвижимости и в зарабатывании денег. Поэтому у меня долгов на несколько миллионов долларов. И мне нужно это как-то исправить в возрасте 56 лет. Но та картина, которую обо мне написали, дала мне невероятную свободу. Я могу прийти к вам домой, в студию, и гарантирую, что после этого люди скажут: "Я по-прежнему считаю его козлом, но, Господи, он не побежал в туалет нюхать кокаин… вот так сюрприз".
(…)
Сколько вам было лет, когда ваша мать погибла в автокатастрофе?
Около трех. За месяц до трех. Бо через месяц исполнялось четыре. Моей сестре было года полтора. Я назвал в ее честь старшую дочь — Наоми.
Вы ее помните?
Да. Не знаю наверняка, настоящие ли мои воспоминания. В таком возрасте это редкость. Я отчетливо помню, как мама носила нас в корзине для пикника. И помню машину. Не аварию, а саму машину.
(…)
Главный урок всего этого — испытывать благодарность не за все хорошее в жизни, а за всю жизнь целиком. Меня бы здесь не было, у нас не было бы этого честного разговора. Я не мог бы узнать вас как человека, если бы не случилось всего этого. Я не чувствовал бы этот дар — быть живым, — если бы не преодолел десятки попыток самоубийства в мотелях, где меня никогда бы не нашли. И вот в чем дело. Я понял это только когда меня раздели догола, вываляли в дегте и перьях, выставили на городской площади и сказали: "Смотрите на него". И я выжил. Когда проходишь через такое, спрашиваешь себя: "Что мне делать с собственной жизнью?" Первое — заботиться о себе.
Я чувствую, что должна извиниться за свое участие во всем этом. Мне очень стыдно. Я чувствую вину, пока слушаю вас, про самые худшие моменты вашей жизни. Я всегда говорю в своем шоу, что дети растут и не знают, как жилось до соцсетей, когда можно было ошибиться, и это оставалось в прошлом. А теперь 40-летних хотят линчевать за неосторожные высказывания в твитах, которые они написали в 17. Я видела в вас карикатуру. Это было газлайтингом от политической машины, и я думала, что участвуют в ней только левые. Я хочу искренне извиниться, что я даже не подумала: "Он наркоман, но понять его можно, и относиться к нему нужно иначе..." Вынести все это просто невероятно.
Я уже говорил вам до начала подкаста, что легко пла́чу.
Но я не хочу быть таким человеком. Я ведь тоже поучаствовала в бесчеловечности: "Смотрите на этого парня в худший момент его жизни — проститутки, крэк, наркотики — давайте смеяться над ним, чтобы нам было хорошо". Мое восприятие было искажено. Слушая вас сегодня, я думаю: как отвратительно, что я к этому причастна.
У вас огромная власть, и я говорю это в хорошем смысле. Ваша аудитория вам абсолютно доверяет. Потому что вы показали огромное мужество, говоря то, что думаете, особенно о ком-то, кого любили как брата, и обо всем, что случилось после. Вы знали, что вас раскритикуют. Для меня то, что вы сказали, значит очень много. Я пришел не за этим. Я пришел потому, что каждый день прошу прощения, не ожидая, что меня простят. Я знаю людей, которым причинил и все еще причиняю боль. Я далеко не идеален и продолжаю ошибаться. Но если бы мы могли просто поговорить и искренне поверить… Я думаю, это откроет возможность для ярда других людей.
(…)
Я хочу запустить бесплатную программу постреабилитационной поддержки. Главная проблема: люди проходят детокс в рехабе, выходят через месяц, и им некуда идти. Я хочу запустить бесплатную программу. В Кентукки есть одна отличная модель. Я работаю с организацией BastaUniversal, я там директор по развитию. Они занимаются правами арендаторов и профилактикой бездомности. Не все могут платить за аренду, и им нужна помощь, чтобы не оказаться на улице, чтобы мать с тремя детьми не стала бездомной. Вот чем я хочу заниматься. А еще хочу зарабатывать на жизнь, выплачивать долги, заниматься искусством. Я наконец-то выложу все свои работы на сайт, и люди смогут их увидеть, а если захотят — купить. Потому что искусство становится искусством только когда им делятся. Но я хочу все это делать. И хочу иметь возможность говорить с вами. Говорить с людьми. Вести тот самый необходимый разговор.
(…)
Думаю, мы все склонны считать, что живем в худшие времена. Но если вы знаете историю, то понимаете: все циклично. Всегда будут очень плохие люди. Мы всегда будем разочаровываться в лидерах. Всегда будет коррупция. Это не значит, что все нужно принимать как данность. Не значит, что не нужно бороться. Не значит, что хорошие люди не ошибаются. Но у меня есть надежда, я действительно верю в Америку со всеми ее недостатками.
(…)
Дамы и господа, с нами был Хантер Байден. Я никогда не думала, что этот разговор состоится. Странности тоже случаются. Для меня это был один из самых мощных разговоров за все время. Думаю, все из-за того, какой путь вам пришлось пройти. Вы многое пережили. Потеряли мать и сестру в трагической аварии, брата от рака, на время потеряли отца из-за политической машины. Потеряли себя из-за крэка. И каким-то образом…
Я обрел все.
Да.
Все удалось вернуть. Я очень тронут тем, что вы пригласили меня к себе на эту беседу. Я очень, очень польщен.
А я благодарна, что вы пришли. И приняли мои извинения. Потому что мне очень стыдно.
Спасибо.
Вина — это хорошо, как мы уже говорили. Спасибо, что были с нами. Вы удивительный человек.
