Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
В этих письмах железный лидер Франции предстает с совершенно неожиданной стороны, пишет Le Figaro. Впервые общественность видит его не как героического командира и несгибаемого лидера, а как любящего мужа, чуткого отца и ранимого человека.
Патрис Гениффе (Patrice Gueniffey)
С генералом де Голлем дело обстоит так же, как с несколькими другими людьми его типа. На таких высотах не принято изливать душу. Читатели "Военных мемуаров" хорошо это знают. Это мемуары, в которых автор отсутствует: они показывают де Голля-героя, а не обычного человека, но "Шарля" в них почти не видно. О себе он говорит косвенно и с большой сдержанностью. Именно это и создало ему образ человека скорее холодного, чем чувствительного. Так, он вспоминает фотографию, которая пришла к нему однажды летом 1940 года в Лондон вместе с остальной почтой. На снимке была могила, засыпанная цветами: "Эта могила — моей матери, умершей в Пемпоне 16 июля, которая претерпела страдания ради Франции и миссии своего сына". Больше он ничего не сказал. То, что он мог почувствовать, увидев это фото, не касалось читателей. Эти мемуары были историей не человека, а миссии — той, которую он сам себе назначил, — и воскресения Франции.
Его сын Филипп рассказывал: в семье де Голлей, "каковы бы ни были обстоятельства, считалось хорошим тоном и хорошим воспитанием всегда сохранять определенную невозмутимость, которую называли сдержанностью, замкнутостью". Иначе это можно назвать стыдливостью. Так себя вести было тем важнее, что рядом могли оказаться посторонние люди, не входящие в семейный круг, но точно так же — и в кругу семьи. Свои чувства, которые редко срывались с его сжатых губ, генерал изливал на бумагу — лучше всего наедине, сидя за столом с пером в руке перед чистым листом бумаги.
Среди тысяч уже опубликованных писем, адресованных близким, множество таких, где действительно можно найти те нежные выражения, которыми он так скупо пользовался в повседневной жизни. Так, в 1942 году он писал, что "нежно и с гордостью" целует, "как очень любящий папа", своего "взрослого мальчика", своего "дорогого Филиппа", который только что получил командование торпедным катером. Можно привести десятки других примеров, но ни один, безусловно, не будет таким красноречивым, как восемь неопубликованных писем, которые сегодня публикует Le Figaro Magazine. Эти письма, которые, возможно, так никогда и не были вручены адресатам, подобны приоткрытому окну в душу человека, которого История еще не коснулась своим крылом, когда он их писал.
Письма, которые звучат как наставления
Адресованные двум его старшим детям — Филиппу и Элизабет, — они, как показывает внимательное чтение, были написаны между смертью их деда в 1932 году и кончиной бабушки в 1940-м. Упоминание об Анн, которая растет (хотя девочке суждено было, как он пишет в душераздирающем письме, посвященном ей, "на всю жизнь остаться маленькой девочкой"), позволяет предположить, что эти письма были написаны где-то после середины 1930-х, когда Анн было около десяти лет. Написал ли полковник де Голль эти восемь писем в Меце, где в конце 1937 года принял командование 507-м танковым полком? Возможно, он тогда подумал, что пришло время передать своим старшим детям — 17 и 13 лет — то, что он сам получил от своего отца? Это не завещание в строгом смысле слова. Их пишет не больной и не человек на пороге смерти. Он пишет о "хрупком мире" для своих детей и о "суровом времени", когда возрождение Германии тревожит Европу. Возможно, именно тогда он впервые почувствовал, что великая роль, к которой он себя готовил, уже близка.
Это не завещание, а скорее "наставления", какие монархи писали для своих наследников. Читая эти письма, я всякий раз вспоминаю начало "Мемуаров для наставления дофину" Людовика XIV: "Короли, как и все отцы, чувствуют нежность к детям. Но это не освобождает их от общей обязанности — воспитывать своих детей примером и советом. Напротив, в их высоком положении к частному долгу присоединяется долг публичный."
Эти письма — прежде всего дань уважения ушедшему отцу, тому "скромному и сдержанному человеку", которому, как пишет де Голль, он обязан всем: не только воспитанием и образованием (именно отец преподал ему историю Франции), но и, что еще удивительнее, "мыслями" и даже "обязательствами".
Простое кредо
В центре всего — Бог. Бог, который вдохновляет, повелевает, поддерживает в невзгодах и напоминает о долге, особенно в те трагические времена — войны, — "когда человек разрывает связь со своим Творцом". Но это не Бог пышных процессий и бесконечных месс. Он требует другого — ежедневного свидетельства веры в поступках. А высшая цель этого служения — Франция. Этот абсолют, этот идеал, обретает плоть в его "Военных мемуарах". С самого детства воображение де Голля — вскормленное книгами и отцовскими рассказами — рисовало Францию в образе "принцессы из сказок или мадонны с фресок на стенах". "Как и вы, я поклоняюсь только Богу; но, как и вы, я люблю превыше всего Францию".
Франция неотделима от Бога: она рождается с крещением Хлодвига и из самого своего происхождения черпает то, что можно назвать явным предназначением. Но в конечном счете именно сохранению этой вечно уязвимой страны и нужно посвятить себя целиком. "Как и вы, — признается он Морису Клавелю, — я поклоняюсь только Богу; но, как и вы, я люблю превыше всего Францию". Францию во всех ее обличьях, если можно так выразиться: долгое время монархию, потом империю, сегодня — республику. Это не Франция по Моррасу — жесткая, иерархичная, почти языческая в своем служении государству, как это иногда ошибочно утверждают. И не Франция по Барресу — живая, укорененная в веках национальная душа, единая в череде своих времен. Это Франция Святого Людовика, Людовика XIV, Наполеона и солдат 1914 года, которые служили одновременно и своей стране, и тому Государству, которое создало ее и обеспечивает ее вечное существование.
Его "религия" сводится к простому кредо. Она окружена толстыми и прочными стенами, которые никакая буря не может разрушить. Из нее он выводит свою роль — служить Франции везде, где бы он ни находился. В удивительном для времени написания отрывке он говорит детям, что вписал свое имя "в длинный список служителей государства" и таким образом способствовал "продолжению дела, начатого в Реймсе крещением франкского короля Хлодвига". Вот почему он говорит с такой болью о своем опыте плена во второй половине Первой мировой войны — вдали от фронта, вдали от своих людей, не в силах продолжать дело всей своей жизни.
Герой — одинокий человек
Видел ли он себя уже тогда призванным стать спасителем Франции? Он всегда видел себя ее слугой. Возможно, он чувствовал в себе силы спасти ее, если обстоятельства потребуют. Разве его упорная борьба за реформу военной политики Франции не была частью этого призвания?
Он писал об этом в "Мече" (1932) и повторял здесь, в назидание своим детям: от Дюгеклена до Наполеона, герой — одинокий человек. У него несгибаемый характер и воля, достаточно сильная, чтобы сокрушать устоявшиеся идеи и привычки, расширять границы возможного. И когда "вожди погибают", он отвечает на глухой зов народа, который "не знает ни крушения, ни упадка".
Знал ли он о своем предназначении? Рассчитывал ли он в те годы — 1937 или 1938 — что момент, так долго ожидаемый, быть может, даже желанный, приближается? Было бы, вероятно, преувеличением так предполагать. Но в любом случае он был готов.
Письма де Голля
Восемь рукописных писем, приписываемых генералу де Голлю, сочетают в себе очень личные чувства и размышления о судьбе Франции.
Франция
"Франция всегда рядом — в обычной жизни, о чем мы часто забываем; мы не всегда думаем об этом — по рассеянности или неведению. Но когда звучит набат, когда бушует мятеж, когда раздаются крики ненависти и мести, тогда француз останавливается и вспоминает, кто он есть. Он вспоминает Алезию, святую Женевьеву, Дюгеклена и Баярда, берега Луары, леса дольменов в землях Арморики. Он смотрит на шпили своих соборов, устремленные к Богу, на свои библиотеки, богатые наукой и знанием, где звучат имена Монтеня, Рабле, Расина и Буало. Он вспоминает, закрыв глаза, сжав кулаки, свои великолепные пейзажи, выведенные кистью Моне, свои часы славы и триумфа, воспетые Давидом и Жеромом. Он вспоминает, что родился французом и что Франция — это вечность".
Наполеон
"Часами, с восторгом, я слушал, как мой отец рассказывал мне об Арколе и Египетском походе голосом, полным восхищения и волнения. Мое детство прошло в тени наполеоновской легенды, в то время как моя добрая мать восхищалась только нашей Святой Матерью Церковью и господином Пастером. Мой отец, прежде всего, показал мне гробницу Императора, у подножия которой мне много раз рассказывали о его делах и подвигах. В моем юном возрасте величие этого места, его слезы, сила его повествования не могли не сформировать мой разум и не оправдать те обязательства, которые я на себя взял и свидетелями которых вы являетесь. В истории остаются лишь те, кто умеет повелевать своей судьбой — это то, чему научили меня Император и мой отец: один, объясняя, другой, показывая на своем примере".
Семья
"Нашу маленькую семью можно назвать образцовой. В ней нет места раздору. Мы все — братья и сестры, родители и дети — дорожим тем согласием, что между нами царит. Де Голли любят со сдержанной стыдливостью. Чувства допускаются, но их не выставляют напоказ. Главное правило — сдержанность. Излияния нежелательны. Привязанность должна быть ровной и постоянной, без страстных порывов.
Семейный круг нужно оберегать. [...] Держите вдали от него зависть и ревность — они сеют хаос. А также любые другие мысли, способные ранить сердце ваших родителей. Любовь матери ничем не заменить. Но и дружба между братьями и сестрами — тоже святыня. Ничто не должно ей угрожать."
Анн
"Мои дорогие дети,
Теперь я хотел бы поговорить с вами о вашей маленькой сестре, о моей дорогой маленькой Анн, которую жизнь сделала такой непохожей на вас, но которую мое отцовское сердце любит той же любовью. Анн — хрупкий ребенок. Ее неспособность заботиться о себе требует от нас постоянного внимания и многих жертв. Хотя ваше детство было более сложным, чем у ваших кузенов или товарищей, вы много раз показывали, с какой привязанностью вы относитесь к своей маленькой сестре, помогая вашей маме в ее ежедневной работе и никогда не жалуясь. Благодарю вас, мои дорогие дети, за ваше сострадание.
Она не может сказать вам это словами, но ее глаза говорят за нее. Посмотрите в них — они скажут вам, как сильно она вас любит, как сильно весь ее мир сводится к нам четверым и почему наше внимание так важно для нее. Не забывайте, мои старшие: ваша маленькая сестра останется маленькой девочкой на всю жизнь. Детство навсегда сохранит власть над ее растущим телом."
Бог
"Душа офицера подвержена тем же мукам, что и душа любого верующего. Его вера иногда вступает в противоречие с реальностью, ее испытывают приказы, идущие вразрез с полученными наставлениями. Но он никогда не должен сворачивать с пути Бога.
Ваш отец иногда страдает — страданием, которое рождается из потребности действовать как христианин, а не просто быть христианином. Возможно, вы не видите меня таким же усердным в духовных обязанностях, как ваша мама. Возможно, вы даже думаете, что библейское послание не отзывается во мне с должной силой. Вы ошибаетесь, мои дорогие дети.
Моя вера в крещение — страстная и живая. Каждый день я приношу Богу свидетельство моей любви к нему. Мои молитвы — сокровенны, мои мысли — личны, мои благочестивые поступки — скромны. Но моя искренность так же сильна, как и моя любовь к каждому из вас."
Государство
Вписывая свое имя в длинный список служителей государства, я сделал выбор: продолжить дело, начатое в Реймсе крещением франкского короля Хлодвига. Это дело — прекрасное творение людей этого края — называется Францией. А Франция — это чудо, для которого нет ничего прекраснее и выше вечности. Ибо такова Франция! Таково государство!
Целую вас.
Ваш папа."
