Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Девушки все чаще приходят на прием к психиатру с уже готовым диагнозом, пишет NYT. Они не стремятся привлечь внимание или надавить на жалость. Это защитный механизм, попытка найти объяснение для очень личной боли. Психиатр предлагает решение.
Сюзанна Гарфинкл-Кроуэлл (Suzanne Garfinkle-Crowell)
Несколько лет назад я заметила нечто новое в поведении девушек-подростков и молодых женщин, приходивших ко мне на первый психиатрический прием. Раньше пациентки боялись услышать, что с ними что-то "не так", как они это формулировали. Теперь же эти молодые женщины перечисляют свои диагнозы — СДВГ, ОКР, тревожное расстройство, депрессию — раньше, чем успевают представиться.
Они изучали симптомы в Instagram*, проходили тесты в TikTok, сравнивали свое состояние с тем, что было у подруг. Это касалось всех без исключения: киноманок с хрипотцой и серьезных школьных спортсменок, старост классов и прогульщиц, девушек, отдыхавших по выходным в Хэмптоне, и тех, кто был вынужден зарабатывать на карманные расходы. Пациентки этой новой волны говорят на языке психотерапии, хотя сама терапия еще и не начиналась.
Врач внутри меня мгновенно начинал перебирать в голове методы лечения для тех состояний, о которых сообщали девушки, — ДБТ (диалектическая поведенческая терапия), КПТ (когнитивно-поведенческая терапия), ДПДГ (десенсибилизация и переработка движением глаз) и соответствующие лекарства.
Другая часть меня — родитель, представитель поколения Xennial — с трудом подавляла желание закатить глаза. Если у вас есть дочь-подросток, вы, вероятно, знакомы с этими двумя реакциями: либо страх за психическое здоровье дочери, либо чувство отчуждения от всей этой терминологии. Возможно, вы даже пытались убедить дочь, что все в порядке. Но ни одна из этих реакций не помогает услышать то, что хотят сказать эти девушки и молодые женщины.
Я ежедневно слушаю пациенток уже много лет и усвоила несколько важных вещей, которые могут помочь родителям, психотерапевтам и всем, кто испытывает трудности в общении с молодыми женщинами, когда они рассказывают о переживаниях.
Первый шаг — признать, что слова-диагнозы могут означать для этих молодых женщин не то же самое, что для других. Это не обязательно заявки на объективную научную истину, привязанную к конкретным методам лечения. Напротив, как все чаще показывают исследования, эти слова часто служат защитным механизмом — попыткой найти приемлемое объяснение, в которое можно поместить очень личную боль. Мы должны стараться слышать их именно так: воспринимать язык психотерапии, если позволите так выразиться, серьезно, но не буквально.
Одна девушка призналась, что приписала себе депрессию, потому что думала, что это заставит меня проявить к ней заботу. Другая зациклилась на СДВГ, главным образом потому что это помогало ей чувствовать себя не такой одинокой — она находила связь с активным и ярким интернет-сообществом.
Несколько молодых женщин настаивали на том, что подпадают под клиническое определение тревожности, поскольку обвинять врожденный изъян мозга не так страшно, как исследовать причины вполне реального дискомфорта. В итоге выяснилось, что дискомфорт этот состоял из гнева на близких и чувства вины за эти чувства. Другая девушка призналась, что использовала самодиагнозы как контейнер для всего, что казалось ей "слишком большим", и могла соответствовать тому, что считала главным призванием девушки-подростка: проявлять спокойствие.
В одних случаях самодиагнозы моих пациенток оказывались абсолютно точными. Однако во многих других психиатрический ярлык больше походил на компромисс между некомфортными чувствами и стремлением к социальному принятию. Эти ярлыки — источник силы или смирительная рубашка? Они помогают или мешают молодым женщинам найти помощь и принятие? Ответ не так прост.
Разумеется, не только девушки-подростки и молодые женщины прибегают к языку психотерапии. По некоторым оценкам, 50% представителей поколения Z навесили на себя ярлыки психических расстройств, и идентичности болезней прочно укоренились среди молодых людей — как онлайн, так и в реальной жизни. Однако главной движущей силой этого тренда являются именно девушки. Именно они в основном ищут информацию о здоровье в интернете, говорят о чувствах и отношениях и ищут ярлыки для всего, что "не так".
Также они представляют собой демографическую группу с наихудшими показателями психического здоровья. Полагаю, связь с молодыми женщинами — группой, которую так часто игнорируют как легкомысленную, — во многом объясняет, почему язык психотерапии воспринимается как признак слабости и самовлюбленности.
Что касается терапевтов, мы думаем о психиатрических диагнозах гораздо реже, чем можно предположить. Отчасти это объясняется тем, что категории в нашей области, как правило, гибче, чем в других областях медицины. Классификации часто со временем развиваются и меняются, особенно для молодых людей и в первую очередь для молодых женщин. Кроме того, два человека не переживают эти состояния одинаково. Поэтому мы всегда должны сначала пытаться понять человека.
Язык психотерапии — когда на первый план выходит диагностическая терминология, а чувства заменяются ярлыками, — может серьезно мешать этому. Друзья и близкие могут начать чувствовать себя беспомощными, как будто им следует отступить и довериться профессионалам. Это также может прервать и без того трудный процесс самопознания, через который проходит молодой человек.
Честно говоря, я все же предпочла бы мир, где слишком много говорят о травме, тому, где за отличие тебя могут засунуть в школьный шкафчик. В идеале мы должны создать среду, где девушки перестанут обвинять во всех проблемах собственный мозг и не будут чувствовать, что услышать их могут только если они больны. Однако пока у них нет доступа к более тонкому языку для описания человеческих страданий, нам следует научиться слушать по-другому.
Без перевода не обойтись. Девушка, которая говорит, что у нее СДВГ, может соответствовать клиническому определению, а может и нет, но она, скорее всего, пытается сказать, что чувствует себя рассеянной, перегруженной или "развалиной". Если кто-то говорит, что у нее тревожность, можно с уверенностью сказать, что она нервничает, беспокоится или не уверена в себе. Если слово "депрессия" вас пугает, подумайте о том, почему человек, использующий его, чувствует безнадежность, одиночество или отчаяние.
Если вам надоело слышать, как каждую одноклассницу, соседку по комнате или бывшую называют "токсичной", понаблюдайте за клише и подумайте о том вреде, который оно призвано описать. Что бы ни работало, мягко предложите ей это менее буквальное значение — не для того, чтобы оспорить ее слова, а чтобы понять их. Не для того, чтобы проверить, действительно ли у нее есть определенный диагноз, а чтобы увидеть, что происходит за ширмой.
Такой перевод — процесс незаметный, но он меняет ваше поведение и ту энергетику, что вы излучаете. С подростками это уже половина успеха. Слишком бурная реакция превращает разговор в историю о вас и ваших страхах; слишком поспешные заверения создают впечатление, что вы не понимаете серьезности переживаний пациентки. Поиск за модными словами того, что она на самом деле пытается сказать, помогает избежать обеих крайностей.
В конечном счете, перевод — это упражнение в эмпатии, выход за пределы собственной перспективы. Это усилие — отличный способ помочь другому человеку почувствовать себя лучше.
Язык может освещать одни грани правды и затемнять другие. Возможно, поэтому считается, что Клод Моне сказал: чтобы по-настоящему что-то увидеть, ты должен забыть название той вещи, на которую смотришь. Пользователи интернета явно подразумевали нечто похожее, когда придумали хэштег #LetsNormalizeNotCallingWomenCrazy. Когда речь идет о языке психотерапии — в моем кабинете или в вашем доме — такой перевод становится важным первым шагом.
*принадлежит корпорации Meta, признанной экстремистской и запрещенной в России.
