Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Европа провозглашает равенство, но сама насаждает двойные стандарты — и именно они ее погубят, заявил философ Натан Кофнас в интервью BZ. Он стал известен после обвинений в плагиате в адрес чернокожего профессора Кембриджа Джейсона Ардея, на чьи нарушения университет долгое время закрывал глаза.
Эндрю Хэммель (Andrew Hammel)
Он вскрыл плагиат в работах кембриджского профессора и поплатился за это должностью. Разговор об этносах, разнообразии и цензуре.
Скандал, смерть, отстранение. Дело Джейсона Ардея потрясло научный мир. В 2023 году Ардей в свои тридцать семь стал, по сведениям Кембриджского университета, самым молодым чернокожим штатным профессором за всю историю учреждения. Затем коллеги обнаружили плагиат в его диссертации и в более поздних статьях. Поначалу Кембридж отрицал всякий повод для беспокойства, а Ардей начал в судебном порядке преследовать критиков и подал заявления о домогательствах на репортера и одного из коллег. Так эта история оставалась под спудом до июля 2026 года, пока Ардей вовсю раскручивал книгу с автобиографией, получив за нее, по собственному признанию, аванс порядка 1,4 миллиона евро.
Затем американский философ Натан Кофнас предал обвинения огласке. Кембридж заговорил о "гнусной кампании", однако приведенные доказательства никто не опроверг. Вслед за тем британская пресса выявила в биографии Ардея десятки ложных или преувеличенных утверждений: якобы он не говорил до одиннадцати лет, пробежал девять марафонов со сломанной ногой и ездил в Бразилию строить колодцы.
Ардей ушел из жизни 16 августа 2026 года. По предварительным данным, он покончил с собой. Многие возложили вину на Кофнаса. Когда тот в последующих интервью высказался еще и о различиях в IQ между этническими группами, Гентский университет объявил о его отстранении. Сотни профессоров оспорили это решение в открытом письме, а посол США Билл Уайт обвинил университет в мести "разоблачителю". Ныне Кофнасу разрешено продолжить работу — только удаленно и без права преподавать.
В немецких СМИ приговор вынесли быстро. Каковы бы ни были обвинения в расизме, звучащие в адрес Кофнаса, проступки Ардея неоспоримы. Это первое интервью Натана Кофнаса немецкоязычному изданию.
BZ: Господин Кофнас, расскажите нам немного о своем пути и о том, как вы оказались в Генте.
Натан Кофнас: Я работаю в области философии биологии: меня занимает, какие вопросы эволюция ставит перед наукой и философией. Одна из тем — как человеческие популяции, приспособившиеся к разным условиям, вырабатывают разные средние показатели по социально значимым признакам. Я изучал философию в Колумбийском университете, получил степень магистра философии в Кембридже, защитил диссертацию в Оксфорде, а затем занимал позицию стипендиата программы Leverhulme для начинающих исследователей в Кембридже — прежде чем перебраться в Гент. Добавлю обязательную оговорку: я выступаю не как сотрудник Гентского университета, это мои личные взгляды.
— Вы упомянули, что работаете над проектом о будущем либерализма. О чем идет речь?
— Мне поручили исследовать, устойчив ли либеральный общественно-политический порядок — или же он несет в себе зерно собственного крушения. Американский политолог Фрэнсис Фукуяма, как известно, доказывал во времена падения Берлинской стены, что серьезных идеологических соперников у либеральной демократии не осталось: фашизм и коммунизм себя дискредитировали. Политические споры, по его мысли, продолжатся, но в либерально-демократических рамках, признаваемых единственно законными. Десятилетиями это было общепринятым мнением либеральных элит. Я ставлю его под сомнение.
У либерализма, полагаю, есть структурные слабости, делающие его уязвимым и изнутри, и извне. Внутренняя проблема: люди либеральных взглядов склонны иметь меньше детей, чем религиозные консерваторы, — даже там, где либералы сегодня составляют большинство. Внешняя: открытые границы способны привести в страну множество тех, чьи ценности ей чужды. В средне- и долгосрочной перспективе это может расшатать систему.
— В Европе либеральный консенсус — права меньшинств, политический плюрализм — подвергается нападкам с разных сторон. Что придет ему на смену, если он рухнет?
— Вероятно, ничего хорошего. Я согласен с Фукуямой в том, что либеральная демократия была необычайным двигателем благосостояния и свободы. Альтернативы — монархия, коммунизм, фашизм — непривлекательны: мы видели, что они порождают. Но побеждали эти идеологии не потому, что за них боролись с большим пылом. Либеральные демократии выиграли состязание XX века потому, что были богаче и сильнее, а вовсе не потому, что их граждане верили крепче, чем коммунисты или фашисты — в свое. Оттого даже преуспевающие либеральные общества полны людей, которым эта система чужда, хотя объективно она сослужила им добрую службу.
Есть известное высказывание немецкого конституционного судьи Эрнста-Вольфганга Беккенферде: "Свободное секуляризованное государство живет предпосылками, которых само гарантировать не может". Большинство немцев интуитивно с этим соглашаются — в том числе потому, что послевоенная либеральная демократия была навязана Германии извне, а не выросла сама. Потому-то она и кажется хрупкой по самой своей природе.
Политические перемены следуют за культурными. Если поколение, которое руководит институтами, не дорожит свободой слова или правом собственности, либерализм попросту перестанут проводить в жизнь.
— Ваш контракт в Генте действует до мая 2027 года, и при этом идет дисциплинарное разбирательство. Каковы ваши виды на будущее?
— Формально это теперь называется "дисциплинарной мерой" вместо первоначальной "меры предосторожности" — вся история довольно мутная. После окончания контракта я не рассчитываю на долгую карьеру в Бельгии. И все же университетская должность для меня важна: принадлежать к сообществу ученых, преподавать, руководить студентами — это ценно, даже если в нынешних условиях по-настоящему непросто.
— Когда вас приняли на работу в Гент, я удивился. По моему опыту, европейские университеты в подобных вопросах идеологически еще жестче британских или американских.
— Согласен. У европейцев в целом еще более слабое представление о свободе слова, чем у британцев. Как американец я полагал, что в этом отношении и в Великобритании непросто. На континенте же я обнаружил: понимания там еще меньше. Для многих европейцев свобода слова означает, по сути, право говорить то, что позволяет правительство, а не то, что человек действительно думает.
— Вы опубликовали материал, в котором поставили под сомнение научные работы Джейсона Ардея и обвинили его в плагиате. Это вызвало бурную ответную реакцию, в том числе митинг, на котором вас предали позору. Получали ли вы угрозы лично?
— Сотни писем с ненавистью, включая угрозы убийством, а также многочисленные оскорбления в социальных сетях.
— А в чем, собственно, состояла мысль, которую вы хотели донести?
— Моей мишенью никогда не был Джейсон Ардей как таковой — он мне как личность неинтересен. Статья была об идеологии DEI (от англ. diversity, equity, inclusion — многообразие, равенство, инклюзивность — прим. ИноСМИ), которая применяет к людям разные стандарты в зависимости от их положения в расовой иерархии. К тем, кто наверху этой иерархии, применяются очень низкие требования — порой практически никакие, тогда как для остальных планка повышается. Я считаю это разновидностью расизма. Кроме того, такой порядок в корне несовместим со свободой слова: ради самозащиты система вынуждена не давать никому указывать на ее противоречия. И наконец, это прямая противоположность меритократии, поскольку плодит некомпетентность и озлобленность. Моей настоящей целью было вскрыть, как Кембридж и другие причастные учреждения замалчивали проблемы в работах Ардея.
— Критики утверждают, что прицельная критика чернокожего ученого доказывает: вами движут расистские мотивы. Что вы на это ответите?
— Я изобличал недобросовестные работы и подлоги и у людей иного происхождения — у белых и еврейских ученых, например у критиков Кевина Макдональда или Джейсона Стэнли. Я не выбираю мишенью определенные группы. В случае Ардея его этническая принадлежность, впрочем, имеет значение, поскольку эта история как раз о DEI и об этнической принадлежности. Нельзя рассказать историю об обмане в рамках DEI, не обсуждая этнических категорий, на которых система построена. Это не доказательство злого умысла, а попросту неотделимая часть темы.
— Называете ли вы себя расовым реалистом и чем это отличается от расизма?
— Да. "Расовый реализм" имеет два значения. В философии биологии это распространенное и довольно скромное утверждение, что расовые категории имеют некоторое основание в биологической реальности — например, в виде генетической кластеризации. При этом ничего не говорится об их общественном значении. Я употребляю термин в более сильном смысле: расовая классификация не только генетически значима, но и связана с действительными средними различиями по социально значимым признакам. Расизм же означает враждебность к людям по признаку расы или желание отказать людям в правах из-за их происхождения. Это разные вещи. Добавлю: бытовые расовые категории и генетические кластеры совпадают не полностью, но достаточно, чтобы сравнивать такие группы по средним показателям.
— В европейской дискуссии — особенно в Германии, где понятие "раса" из-за его употребления национал-социалистами остается крайне тяжелым конструктом, — тесты IQ обычно отвергают как культурно или экономически предвзятые либо как измеряющие всего лишь умение решать тестовые задания. Как вы к этому относитесь?
— Тесты IQ — пожалуй, величайшее достижение психологии вообще. Среди специалистов они куда менее спорны, чем принято думать в обществе. Представление, будто это всего лишь проверка культурных мелочей, известных верхушке среднего класса — умение различать сорта вин или типы яхт, — карикатура. На деле тесты IQ измеряют способность мыслить при решении задач, у которых есть объективно верные ответы: мысленное вращение фигур, достраивание закономерностей, запоминание цифр, — а вовсе не заученные факты. Ключевое эмпирическое открытие состоит в том, что результаты по совершенно разным типам таких заданий сильно коррелируют между собой. Общий показатель IQ — лучший единичный предиктор успешности в целом ряде когнитивных тестов. Это соответствует тому, что психологи называют общим интеллектом. Кроме того, это переменная с наибольшей предсказательной силой во всех социальных науках: она предсказывает и учебные, и профессиональные достижения, и здоровье, и доход — вплоть до вероятности погибнуть в результате несчастного случая.
— В специальной литературе не оспаривается, что средние показатели IQ составляют у чернокожих американцев около 85, у европейцев около 100, у северо-восточных азиатов 105–107, у ашкеназских евреев 100–112. Это, разумеется, средние значения, окруженные огромными колоколообразными кривыми. В какой мере вы объясняете эти различия генетическими факторами, а в какой — средовыми?
— Само существование этих межгрупповых различий среди осведомленных исследователей не оспаривается. Дискуссии вызывает как раз причина. Наследственная теория исходит из того, что гены играют в межгрупповых различиях существенную роль. Средовая, напротив, полагает, что при одинаковых условиях все группы вышли бы на один и тот же средний показатель. На мой взгляд, серьезных эмпирических доводов в пользу чисто средового объяснения по существу уже не осталось.
— Обычное европейское возражение носит исторический характер: нацисты создали обширный исследовательский аппарат по расовым различиям, и его выводы в конечном счете вылились в геноцид евреев, славян и цыган. Даже если в других странах такая дискуссия допустима, в Европе ее правомерно исключить. Что вы на это ответите?
— Национал-социалистическая расовая наука вовсе не была наукой — это была идеология, переодетая наукой. О результатах настоящих, ответственных исследований она не говорит ничего. Если исходить из человеконенавистнической посылки — что определенная группа неполноценна, — а затем фабриковать доказательства ей в подтверждение, то это обвинительный приговор идеологии, а не самому предмету. Множество людей изучают сегодня различия между популяциями, не будучи ни расистами, ни нацистами. Внутренней связи между тем и другим нет.
Более того, есть любопытная параллель, которую стоит подчеркнуть. Нацисты относились к объективным тестам IQ крайне подозрительно — ведь именно презираемые ими группы, и прежде всего евреи, раз за разом показывали в этих тестах хорошие результаты. Вместо того чтобы это признать, они объясняли успех евреев заговором или тайными махинациями. В этом отношении они, по иронии, походили на нынешнее воук-мышление. Одно объяснение считается заведомо невозможным: что стигматизированная группа может быть в какой-то области просто способнее. А значит, всякий успех непременно указывает на обман или скрытые преимущества. Тогда это был "еврейский обман", сегодня — "превосходство белых". Я не ставлю знак равенства между нацизмом и сегодняшним прогрессизмом как идеологиями, но лежащая в основе фигура мысли схожа.
— Допустим, данные о межгрупповых различиях верны. Но какая законная политика может из них следовать, если расовая дискриминация во всем западном мире противоречит конституции?
— Взглянем на дело с другой стороны: какие политические меры вытекают из отрицания межгрупповых различий? Если исходить из того, что при одинаковых условиях все группы достигали бы одинаковых результатов, то всякое наблюдаемое различие в достижениях или успехе в многоэтническом обществе приходится объяснять "несправедливостью" — и виновной объявляют более успешную группу. Ровно эта логика обернулась в национал-социалистической Германии против евреев. Раз считалось, что успех евреев в делах не мог проистекать из их положительных свойств как группы, его приходилось объяснять обманом или заговором. Отрицание действительных различий не предотвращает вреда, а лишь переводит вину на ту группу, которой сравнительно хорошо живется.
— Гентский университет в жалобе на вас сослался на "человеческое достоинство" — ценность, которую ваши позиции якобы нарушают. Как вы понимаете это понятие?
— Честно говоря, я не знаю, что означает "человеческое достоинство" как аналитическое понятие. Но какую бы угрозу ни представляли для него межгрупповые различия, она в равной мере должна распространяться и на различия между отдельными людьми. Ведь почти все признают, что индивиды существенно различаются по IQ и что это в значительной степени обусловлено генетически, — и не считают это посягательством на достоинство. Мне непонятно, почему та же самая изменчивость превращается в угрозу достоинству, стоит лишь агрегировать ее на уровне групп.
— Как человек, полагающий, что межгрупповые различия реальны и имеют последствия, — как вы оцениваете нынешнюю иммиграционную и миграционную политику Соединенного Королевства и ЕС?
— Считаю ее катастрофой. Не думаю, что европейская культура в ее нынешнем виде способна долго просуществовать с открытыми границами, — это наблюдение уже давно не оригинально, подобное высказывают теперь многие. Предстоящие демографические перемены, вероятно, коренным образом изменят институты и ценности, составляющие Европу, — и я ожидаю, что по большей части перемены окажутся к худшему.
— Вы говорили, что хотите способствовать реформе высшей школы. В чем именно она должна состоять?
— Значительная часть кадровых и академических решений определяется сегодня идеологией, исходящей из тезиса, что неравные результаты у разных групп несправедливы по самой своей природе и подлежат исправлению. Эту идею я считаю ложной. Она заметно подорвала стандарты в обширных областях гуманитарных и социальных наук. Дело Ардея заинтересовало меня как особенно вопиющий пример куда более широкой закономерности. Людей брали на работу скорее по соображениям DEI, чем по заслугам. Мне хотелось бы, чтобы это исправили и чтобы появилась подлинная готовность исследовать спорные, но важные темы — в том числе и вопрос расы.
— В США сейчас разгорается спор о засилье левых идей в отдельных областях науки, прежде всего в гуманитарных и социальных. Все чаще признают, что идеологическое единомыслие подрывает научные стандарты, а в конечном счете и общественную поддержку университетов. Верите ли вы, что европейские университеты когда-нибудь станут терпеть открыто консервативные голоса наравне с левыми?
— Нет, ничуть. Реформа изнутри невозможна: эти учреждения захвачены целиком, и внутренней критики в них по сути нет. Если оставить их в покое, они не сделают ничего. Там, где политики оказывали давление извне, университеты чаще всего отвечали символическими жестами, не меняя лежащей в основе идеологии. Ведь эта идеология просто-напросто отвечает тому, во что верит большинство ученых и руководство. Одним политическим давлением тут ничего не изменить.
Посмотрите на Кембридж: о том, что Ардей плагиатор, больше года знали тысячи людей, а сам он был связан с десятками именитых учреждений. Понадобился человек со стороны, чтобы предать эту историю огласке. Первым побуждением университета было заклеймить критиков как зачинщиков "гнусной кампании". Две недели университет упорствовал, прежде чем оказался вынужден признать проблему.
— И никому из тех, кто участвовал в этом назначении, не придется отвечать?
— Насколько мне известно, нет. Говорят, правда, о внутреннем расследовании, но я сомневаюсь, что кого-нибудь всерьез призовут к ответу. Кембридж знал, что Ардей плагиатор, уже через несколько месяцев после его назначения — и решил это скрыть. И даже после того, как дело стало достоянием гласности, попытки это замять продолжились. Им жаль, что их поймали, а не то, что они обманывали. Ардей был необычен лишь тем, что случай его оказался особенно вопиющим. Но, на мой взгляд, в западном академическом мире есть тысячи назначений по линии DEI, где речь идет по сути о том же самом — только в менее заметной форме.
