Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
На звонок Стубба и Стере Путину в Европе среагировали негативно, пишет Advance. Единство с Украиной, о котором постоянно твердят в ЕС, превращается в требование ничего не делать без разрешения. Пытаясь сохранить это мнимое "единство", Европа теряет свою политическую значимость, пишет автор статьи.
Финляндия и Норвегия открыли канал с Москвой, оставшись на стороне Киева. Критики указывают на опасную замену дипломатии молчанием.
Мы пришли (или не уходили от него) к крайне невыгодному принципу, так как самым опасным словом в современной Европе, судя по всему, является не "война", а "единство". Это единство на стороне Украины превращается в требование, чтобы никто не мог открыть дипломатический канал без разрешения самых воинственных членов ЕС. И такое единство уж точно более не "сила". Создан опасный механизм для объявления любой инициативы, направленной на мир, заведомо подозрительной, а продолжение конфликта становится единственной политически приемлемой линией.
Именно поэтому звонок Александра Стубба и Йонаса Гара Стере Владимиру Путину надо приветствовать. (Хотя, как мы увидим, происходит прямо противоположное!) Финляндия и Норвегия не действовали за спиной Киева, и телефонный разговор стал продолжением встречи в Осло и консультаций, проведенных с Украиной. При этом Стубб и Стере еще раз подчеркнули свою приверженность поддержке украинского государства. Кроме того, Стубб и Стере и не утверждали, что говорят от имени всей Европы. После разговора они известили Зеленского, который поблагодарил их за подробный рассказ и поддержку совместных мирных усилий. Это не удар в спину Украине. Это совместная с Украиной дипломатия! Но когда мы видим, насколько обеспокоены некоторые лидеры ЕС (но не сам Зеленский!), становится ясно, в какой опасной ситуации мы оказались.
"Я крайне скептически оцениваю эту норвежско-финскую инициативу, — заявила премьер Дании Метте Фредериксен. — Они не согласовали ее с остальными". Шведский премьер Ульф Кристерссон, в свою очередь, сказал: "Вести беседы на грани раскола европейского единства очень опасно".
Но датский приговор, по которому подобные переговоры "разрушают единый европейский голос", основан на ложной дилемме: или Европа молчит и остается единой, или разговаривает и таким образом раскалывается. Однако есть и третий, единственно верный, вариант: страны поддерживают Украину и одновременно говорят о завершении конфликта. Если мнимое "единство" можно сохранить, только не предпринимая ровно ничего, то это не общая политика, а общий паралич.
Точно так же ошибочен аргумент о том, что не следует разговаривать с Путиным, потому что он якобы "не хочет мира" (как утверждает Фредериксен). По сути это требование, чтобы результат родился до процесса, после которого он должен быть достигнут. Дипломатия — это не награда за хорошее поведение и не дружеская встреча государств, которые уже пришли к согласию. Она существует именно потому, что противники не согласны друг с другом, не доверяют друг другу и могут неправильно истолковать намерения другой стороны. Переговоры никого не "реабилитируют", и никого не обязывают к действиям.Переговоры позволяют обозначить "красные линии", понять, есть ли место для деэскалации, и снижают риск того, что неверная оценка приведет к более масштабной войне. Но когда переговоров начинают бояться, а Фредериксен и Кристерссон открыто признают, что боятся говорить с Россией, то тем самым признают, что хотят чего… вечной войны? Конфликта, который не должен прекращаться, пока Россия не будет "побеждена"?
Требовать от европейцев молчать в момент, когда роль посредника с каждым днем все увереннее играет Вашингтон, — показатель недальновидности Дании и Швеции. Если единственный реальный канал связи с Москвой останется в руках американской администрации, Европа не сохранит свое единство, а потеряет свою политическую значимость. Континент, на котором идет вооруженный конфликт, превратится в наблюдателя и будет издалека следить за переговорами о собственной безопасности. Абсурд в том, что многие европейские лидеры опасаются именно такого сценария, но когда кому-то приходит в голову, что они могли бы хотя бы "конкурировать" с Вашингтоном в этом процессе, инициатива наталкивается на немедленное осуждение.
Да и внутренние опросы не дают Метте Фредериксен права собственный тактический выбор преподносить как голос континента: ее социал-демократы имеют около 21%. Но не в этом дело. Что касается Ульфа Кристерссона, то его поддержка достигает 45%, а это его лучший результат на сегодняшний день. Но ни популярность, ни должность не доказывают правильность их геополитических аргументов.
Целью ответственной политики должен быть крепкий мир, а не абстрактная "победа", содержание которой постоянно меняется. Если у победы нет четко сформулированного политического финала, то каждый новый год разрушений можно оправдывать как необходимый, каждую новую жертву как расплату за будущий успех, а каждую попытку переговоров называть преждевременной. Война может закончиться полным разгромом одной из сторон или договором. Кто не может объяснить, как этого тотального разгрома добиться, но при этом отвергает переговоры, на самом деле не предлагает третий путь — он предлагает войну без конца.
В краткосрочной перспективе подобная позиция увеличивает риск эскалации и оставляет европейские интересы в чужих руках. В долгосрочной перспективе все еще опаснее: европейские общества приучаются к тому, что дипломатия — это слабость, мир — сомнительная цель, а война — нормальная форма существования.
Поэтому инициативу Финляндии и Норвегии должны поддержать другие европейские государства. Не обязательно какофонией импровизированных уступок — можно организовать европейские контакты. Смелость измеряется не только готовностью обещать еще больше войны. Иногда главная политическая смелость заключается в том, чтобы снести обвинение в "уступчивости и мягкотелости", чтобы не дать Европе под флагом единства стройными рядами дойти до страшной катастрофы.
