Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Даже в годы холодной войны Швеция понимала, что географическую близость с Россией нельзя игнорировать, пишет RS. Сегодня же Стокгольм, сбитый с толку "историческим мусором", отбросил инстинкт самосохранения и ввязался в чужое противостояние, считает эксперт.
Юхан Веннстрём (Johan Wennström)
Шведы извлекают неверные уроки из собственного прошлого, и сегодня это подталкивает их к стратегически крайне недальновидным решениям насчет НАТО и Украины.
Историк Стивен Коткин из Гуверовского института при Стэнфордском университете опубликовал очень важную статью о феномене "исторического мусора" — упрощенческих или даже откровенно лживых трактовках, которые практически лишены фактической основы, но тем не менее "широко используются в политических дискуссиях как обоснование тех или иных действий — вплоть до развязывания войн".
Хрестоматийный пример, к которому совсем недавно прибегали подстрекатели войны с Ираном, — "Мюнхенский сговор": печально известный "мир для нашего поколения", который британский премьер-министр Невилл Чемберлен привез из Германии в 1938 году. Как некогда заметил сам Коткин: "Оказывается, отнюдь не все события — это новый Мюнхен. Более того, если вникнуть в подробности, выясняется, что и сам Мюнхен вовсе не был тем самым Мюнхеном, каким его принято считать".
Еще один пример застарелых исторических заблуждений — представления многих даже весьма осведомленных американских обозревателей о политике Швеции в годы Второй мировой войны и холодной войны. Эту точку зрения красноречиво подытожил Аарон Маклин в нашей недавней беседе в подкасте School of War.
"Внешняя политика Швеции у меня ассоциируется прежде всего с нейтралитетом", — сказал Маклин, назвав такой подход "благородной попыткой самоустраниться от дел европейского континента". По его словам, эта политика, что характерно, принесла "определенные успехи, позволив Швеции сберечь жизни и национальное благосостояние на протяжении нескольких чрезвычайно бурных и кровопролитных столетий европейской истории".
Того же мнения придерживаются и многие шведы. Более того, стремление Стокгольма вступить в НАТО и занять максимально жесткую позицию по отношению к России отчасти объясняется чувством вины за мнимую историческую безнравственность. Речь идет о распространенном убеждении, будто во время Второй мировой войны внешняя политика и политика безопасности Швеции непростительным образом потакала нацистской Германии, а в годы холодной войны — Советскому Союзу. Однако, как выясняется, Мюнхен и здесь вовсе не был тем самым Мюнхеном, как принято считать.
Историки показали, что поддержка скандинавских соседей и союзников повлияла на политику Стокгольма во Вторую мировую войну гораздо сильнее, чем относительно скромные уступки Германии. Последние были сделаны в тяжелейшие первые годы войны, когда Швеция находилась под угрозой и отчаянно стремилась выиграть время, чтобы укрепить свои вооруженные силы.
Как отмечал шведский историк Кент Сеттерберг в своем исследовании этого периода, "Швеция была кем угодно, но только не германским сателлитом и не страной убежденных евгеников, нацистов и коллаборационистов". Скорее, как объясняет Джон Гилмор в книге "Стокгольм, свастика и Сталин: шведский опыт Второй мировой войны": "Военная угроза была столь остра, что Швеция была вынуждена предоставить Германии право транзита через свою территорию, а экономическая изоляция — настолько суровой, что чтобы отстоять свой нейтралитет, ей приходилось торговать с Берлином. Лишь успехи союзников позволили Швеции отказаться от этих уступок и вместе с другими демократическими странами отпраздновать победу над нацистами".
Таким образом, нейтралитет Швеции во Второй мировой войне был вынужденной необходимостью, а не делом чести. Если бы в 1939–1940 годах Швеция заявила о намерении "дать отпор" Гитлеру, это почти наверняка закончилось бы вторжением и потенциально полным уничтожением самого шведского государства. И все же действия страны диктовались не только прагматическими соображениями. Так, Швеция спасала датских евреев, помогала Финляндии оружием и добровольцами в борьбе с Советским Союзом, а также готовила датские и норвежские "полицейские подразделения", которым предстояло взять свои страны под контроль после освобождения от немецкой оккупации.
Опыт Второй мировой войны сформировал стратегическую культуру, в центре которой находились национальные интересы и выживание Швеции. Эта культура сохранялась и на протяжении всей холодной войны. В 1949 году Швеция решила не вступать в НАТО, руководствуясь главным образом положением соседней Финляндии. Поэтому ей пришлось искать иные способы мириться с географической близостью Советского Союза.
Выбранный ею "особый путь" — Sonderweg, если в немецкой терминологии — заключался в том, чтобы сознательно культивировать образ страны, отвергающей саму логику блокового противостояния холодной войны, но при этом тайно поддерживать тесное сотрудничество с государствами НАТО. По сути, это была гибкая политика неприсоединения.
В случае крупного военного столкновения между странами Варшавского договора и НАТО Швеция почти наверняка не осталась бы нейтральной, а объявила бы о поддержке западного альянса, к которому, по сути, всегда принадлежала. Во время Второй мировой войны у нее не было ни достаточной военной мощи, ни, следовательно, свободы выбора, чтобы позволить себе подобное решение.
Искаженная версия этой истории — не говоря уже об упрощенных трактовках Второй мировой войны и послевоенном опыте других малых европейских государств — мешает принимать взвешенные стратегические решения. Вместо того чтобы руководствоваться национальными интересами и при этом оказывать максимально возможную поддержку близким по взглядам странам, от небольших государств ожидают — да и они сами требуют от себя того же — четких моральных сентенций под диктовку крупных держав. Все это происходит в ущерб той гибкости мышления, которая помогла Швеции избежать участия во Второй мировой войне, а в годы холодной войны — снизила риск военного нападения.
Применительно к украинскому конфликту такая установка мешает более реалистичному и сдержанному курсу: есть риск, что подобный подход будет воспринят как возврат к мнимым внешнеполитическим ошибкам прошлого. При этом мертвая хватка псевдоисторических заблуждений мешает здраво рассуждать не только государствам, вовлеченным в нынешний конфликт, но и их критикам, которые также опираются на упрощенные трактовки прошлого.
Вообще, во внешнеполитической дискуссии не повредит историческая скромность. Ее воплощением стал шведский дипломат Свен Графстрём в 1940 году, впоследствии подтвердивший свои антинацистские убеждения:
"Такому ничтожному человеку, как я, который ни за что не отвечает, легко рассуждать о том, какой должна быть политика Швеции".
Юхан Веннстрём — доктор наук, научный сотрудник Шведского университета обороны, автор книги "Оставшиеся в тени: тайные защитники Швеции в годы холодной войны". Автор блога Our Man in Stockholm ("Наш человек в Стокгольме") на платформе Substack.
