Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Украина навсегда останется разочарованием как для Востока, так и для Запада, пишет колумнист The American Conservative. Несмотря на ее отчаянное стремление интегрироваться в Европу, страна остается спутником России, заявил автор статьи после поездки в Киев.
Ник Роуэн (Nick Rowan)
О путешествии одного писателя из Европы на Украину.
Варшава/Киев — К тому времени, когда я прибыл на Восточный железнодорожный вокзал Варшавы, солнце уже давно село. Оно закатилось еще несколько часов назад, в 15:45, и ярко-красное небо враз сменилось непролазной чернотой. В Восточной Европе все ноябрьские дни одинаковы: затяжных сумерек здесь не бывает. День отличается от ночи, как суша — от моря.
Последние два дня я скитался по Варшаве в ожидании экспресса на Киев. "Экспресс" — это сугубо железнодорожная терминология: на самом деле, путь до столицы Украины небыстрый, и времени уходит порядком — целая ночь. Но иного пути нет. С самого начала российской спецоперации в феврале 2022 года воздушное пространство страны закрыто для коммерческих рейсов. Въехать на Украину и выехать с нее — целая эпопея. Одни грузятся в фургоны и въезжают из других государств бывшего Восточного блока. Другие садятся на велосипед или идут пешком, хотя, как мне говорили, их приток практически иссяк по сравнению с первыми днями конфликта. Но большинство едет поездом.
Но прямых маршрутов из Польши, Румынии, Словакии или Венгрии в любом случае нет. Железнодорожная сеть Украины строилась еще во времена Российской империи, а это означает, что основная часть ее подвижного состава создана для железных дорог широкой колеи, на семь с половиной сантиметров шире стандартной европейской. Современная инфраструктура в стране возводилась в советское время со стратегической целью: отгородить Восток от Запада. Поэтому если границы в Шенгенской зоне нередко условны, то на Украине — наоборот, суровая реальность. Страна не только находится вне Европейского союза политически и экономически — ее железные дороги даже физически не связаны с западными соседями. (Украинское правительство недавно отвергло предложение перейти на стандартную колею, назвав его "нереалистичным".) На самом деле, пока ВСУ не разбомбили железнодорожные переезды на территорию "оккупанта", страна была по-прежнему "встроена" в Российскую Федерацию. Даже строго геометрически Украина — спутник России, а не придаток Европы. Это один из многочисленных неудобных фактов, который ее лидеры отчаянно замалчивают, умоляя принять их в европейское сообщество под началом Америки.
Правда ли Украине там место — вопрос сложный, и я не уверен, что конфликт с Россией даст на него удовлетворительный ответ. Но я постоянно задаю его себе, гуляя по Варшаве. В конце концов, что вообще значит быть европейцем? Что это, лишь географическая принадлежность или нечто большее — некое сочетание привычек, обычаев и морали? Польский пример свидетельствует в пользу второго. Да, эта страна исторически была одним из главных полей битвы в Европе, и все же поляки вплоть до недавнего времени считались не столь важными, как другие народы. Я уже бывал в Польше более десяти лет назад — и даже зрительно страна заметно отличалась от всего, что простирается к западу. Даже туристу было очевидно, что Польша еще не отошла от невероятной коррупции и постсоветского похмелья и по-прежнему далека от брюссельских стандартов респектабельности. Однако к настоящему времени преображение завершилось. Польша, как и любая другая страна Европейского союза, развязалась со своим прошлым, хотя и не уверена в будущем: она ошеломлена, подавлена и обречена демографически.
Выйдя из метро в центре Варшавы в кромешную тьму раннего вечера, я вижу Дворец культуры и науки, высящийся во всей своей мрачной сталинской красе. Многие его стыдятся, и создается впечатление, что город попытался скрыть его за обилием небоскребов из стекла и стали. Они считаются чуть ли не самыми высокими во всей Европе, и отныне именно их претензии на элегантность определяют городской пейзаж. У вокзала мимо меня текут рекой поляки всех сословий и профессий — глаза в пол, руки в карманы. Вид у них занятой.
Газета The Financial Times поставила Варшаву на третье место в списке "европейских городов будущего", и, если вынести за скобки неаппетитную архитектуру и незавидный климат, это вполне логично. Как и Берлин на рубеже веков, Варшава благополучно переосмыслила себя. Это уже не постсоветская помойка, все еще страдающая от своей неприглядной роли в последние месяцы Второй мировой войны, а мировой город и штаб-квартира компаний из списка Fortune 500. Кроме того, это еще и живой культурный центр — то есть относительно дешевое местечко, где молодежь может напиться и покувыркаться.
На улицах представители богемы мешаются с рабочим классом. Порой они настолько похожи, что едва различимы. Прогуливаясь по Маршалковской улице, одной из магистралей города, я разглядываю внушительные старинные барельефы польских рабочих. Эти глыбы соцреализма — каменщики, сталевары и матери-героини — кажутся такими гордыми, такими уверенными в себе. Если бы их каменные глаза могли видеть, что бы эти плечистые мужчины и статные женщины из советского воображения подумали о своих правнуках — девочках с потухшими глазами и суетливых мальчиках с покатыми плечами, в мешковатых джинсах и грубых башмаках?
В ночь перед отправлением поезда в полутемной забегаловке подсаживается грек и заводит речь о плачевном состоянии Европы. Ему чуть за 30, и он говорит авторитетно — как минимум, тоном человека, выписывающего журнал The Economist. Будущее Европы — вассалитет, пафосно провозглашает он. Сейчас она на побегушках у США, но и ненадолго. Глобальная мощь Америки ослабевает, объясняет он, во многом потому, что она растеряла свой моральный авторитет из-за неослабной помощи Израилю на протяжении всей войны в Газе. В то же время, добавляет он, мощь Китая растет, потому что, в отличие от США, он предлагает клиентам честные сделки без пустого морализаторства. Скоро вся Европа окажется под милостивым владычеством Китая, как и тысячелетие назад. Он не рад такой участи, однако же смирился с ней.
— А что вас привело в Варшаву?
"Ну, — объясняет он, — я работаю в отделе продаж производителя стальной арматуры. На этой неделе я представляю фирму на международной конференции, посвященной восстановлению ключевой инфраструктуры Украины".
— Не рановато ли говорить о восстановлении страны, которая продолжает вести боевые действия? Это же как вилами по воде.
"Да, — ухмыляется он. — Самое смешное, что чтобы построить мир, его сперва надо заключить. А мы, кажется, забыли".
* * *
Поезд, который прибывает на Восточный вокзал Варшавы, конечно, доставит меня не прямиком в Киев — это лишь польский пригородный. Я доеду на нем до Хелма, городка в нескольких километрах от границы с Украиной, прославившегося за пределами Польши благодаря сборнику местечковых еврейских анекдотов. Поезд отправляется из Варшавы ровно в 17:49, как и указано в расписании, и представляет собой образец европейского качества: комфортабельный, светлый, с кондиционером. Поездка занимает около трех часов, остановки каждые полчаса. Зазывно-вежливый голос по громкоговорителю "приглашает" меня по-английски приобрести закуски и напитки в торговом автомате в вагоне-ресторане. Я пытаюсь не обращать внимания и смотрю в окно, как город постепенно переходит в пригороды, которые вскоре сменяются полями и растворяются в полной темноте. Время от времени в противоположном направлении с визгом проносятся грузовые составы — цистерны с горючим.
Словно смутившись, поезд отправляется, едва успев нас высадить. Украинский состав с громоздкими синими спальными вагонами уже ждет нас на противоположной платформе. Но он отправляется лишь в 11:00 вечера. У меня еще еще два часа. В городе открыты всего два заведения — продуктовый и "Жабка", польский ответ торговой сети 7-11. Как и все остальные, я отправляюсь в продуктовый запастись напитками, орешками, чипсами — всем, что поможет скоротать ночное путешествие. Внутри присесть негде, поэтому свои импровизированные ужины мы поглощаем, запивая литрами пива, кто где — прямо на парковке или, по мере приближения отправления, на перроне. С каждым глотком мы вдыхаем дизельный выхлоп работающего на холостом ходу локомотива.
Набоков пишет в своих мемуарах, что, когда ему было пять лет, пересадка на границе с Германией казалась ему священнодействием, наполненным странным и волнующим смыслом. Лишь позже, когда он лишился возможности вернуться в Россию, он понял, что это было чувство дома. Даже в преклонном возрасте он с теплотой вспоминал смену колесных пар, потому что это была "репетиция — не великого возврата домой, которого никогда не случится, но постоянных снов о нем в долгие годы моего изгнанничества".
Но почему-то я сомневаюсь, что кто-то из 200 с лишним украинцев, садящихся сегодня вечером в спальные вагоны, заняты столь же возвышенными мыслями в маленьком пограничном городке. Заходя в вагон, я оборачиваюсь и бросаю последний взгляд на платформу. Одинокая мусорная корзина переполнена пустыми пивными бутылками, банками из-под газировки и окурками.
В вагоне меня встречают остатки советской эпохи. По железным дорогам Украины бегают и более современные составы, но этот явно не из них. Похоже, это привет середины 80-х — по крайней мере, той эпохи, когда работающая вентиляция из роскоши уже превратилась в закономерное ожидание. В купе, где, кроме меня обосновались три украинки, нестерпимо душно. Тяжеловесная вентиляция на потолке гоняет туда-сюда поток теплого спертого воздуха, нагнетая запах пота и перегара. Единственный способ от него избавиться — открыть запотевшее окно. Но на улице сильный мороз, а окно закрыто наглухо. Мы оставляем его в покое и решаем молча потеть дальше.
Пока попутчицы грузят свои тюки, я осматриваю остальную часть купе. Теснота. На полу между четырьмя полками, прикрепленными к стенам, умещается лишь один человек. А сами стены сделаны из листового металла, настолько тонкого, что слышно все происходящее в соседних купе. Они снабжены загадочными металлическими прутьями и сломанными вешалками, совершенно бесполезными и ремонту явно не подлежащими. Ни электрическими розетками, ни входами для зарядки телефонов здесь и не пахнет. Всем четверым выдали полотенца и простыни в одноразовых пакетах. Они грязные, выцветшие и потертые от постоянного использования. Я откладываю их в сторону и смиряюсь с тем, что спать придется, накрывшись пальто.
И все же у многих пассажиров этот поезд и другие ему под стать вызывают приятное чувство ностальгии. (Часть подвижного состава, современной Украины относится к брежневской эре.) Эти вагоны перевозили миллионы украинцев по всему Советскому Союзу вплоть до распада Восточного блока. В прежние времена здесь были вагоны-рестораны с большими самоварами, где каждый пассажир мог угоститься чашкой чая. Сейчас все это кануло в прошлое. Вы и сейчас можете спросить у проводника чаю, и многие так и делают, но вам его принесут в пакетике — так что едва ли в этом есть какая-то романтика.
Как только поезд отправляется из Хелма, две соседки в купе, обе пожилые, сразу же засыпают. Третья достает ноутбук и принимается за работу. В конце концов мы начинаем разговор. 37-летняя сотрудница гуманитарной организации Виктория возвращается в Киев с конференции в Дании. Она вообще часто ездит за границу, и ее это гложет. Чувство вины — это не просто тоска по родине, хотя она и убежденная националистка, но и страстное желание побыть вместе с мужем и пятилетним сыном. Когда боевые действия только начались, они сыном бежали на два года в Баварию, а муж остался дома — покидать Украину ему запретил закон. Теперь они снова вместе в пригороде Киева, но она не знает, как долго они еще продержатся из-за постоянных перебоев с электроэнергией и ночных налетов беспилотников.
Она начинает описывать домашнюю жизнь, но ее прерывает стук в дверь. Это польские пограничники. Они забирают у нас паспорта и после осмотра для проформы выдворяют нас из Европейского союза.
Когда мы пересекаем реку Буг и оказываемся на Украине, я прошу Викторию рассказать мне побольше о доме. Она вздыхает. Как и многие молодые украинцы ее класса, она стремится на запад, но смотрит в будущее с трепетом. Во время Оранжевой революции 2004 года ей было 16 — "тогда мы были настроены очень оптимистично, даже слишком" — и всю свою сознательную жизнь она мечтала о европейской Украине. Ее надежды пошли прахом, подчас по странному стечению обстоятельств личного характера. Когда они с мужем только поженились около десяти лет назад, они планировали провести медовый месяц в Италии. Но им отказали в визах, и вместо этого они отправились в Грузию. Вино было хорошее, но отказ все равно задел.
Ее рассказ снова прерывается стуком в дверь. На сей раз это украинские пограничники. Они собирают паспорта и складывают их в стопку толщиной с полное собрание сочинений Диккенса. Затем они отправляются дальше по вагону. Возвращаются они только через час.
Пока мы ждем, Виктория рассказывает мне о сыне. Почти всю жизнь он не знал ничего, кроме боевых действий. В его глазах она читает лишь тревогу и неуверенность. А по ночам она боится, что он погибнет. Она знает, что ничего не может сделать, чтобы его спасти. На Киев градом сыплются беспилотники и баллистические ракеты. В пригородах добираться до бомбоубежища зачастую сложнее и опаснее, особенно в самые холодные зимние месяцы. Ближайшее к квартире Виктории бомбоубежище находится в десяти минутах езды. Если на ее квартал полетит ракета, то к тому времени, то когда она услышит сигнал тревоги, будет уже поздно (Вооруженные силы России наносят удары исключительно по военным и околовоенным целям — прим. ИноСМИ).
В такие дни, во время воздушных налетов, она спит в комнате сына, надеясь, что, если случится худшее, она прикроет его своим телом. Хотя, по собственному признанию, она настолько привыкла к ночным взрывам, что практически их не замечает.
"Я слышу, как сын тихонько зовет „мама, мама“ из соседней комнаты, но иногда засыпаю под звуки взрывов и сирен воздушной тревоги", — говорит она. "Может быть, у меня нет материнского инстинкта. А, может быть, я просто устала", — смеется она.
Украинские пограничники возвращаются с нашими паспортами и дают добро. Пора спать. Виктория натягивает на себя простыни, а я набрасываю на плечи пальто. Но она хочет мне рассказать еще кое-что.
"Без гарантий безопасности я серьезно подумаю, не уехать ли с Украины, — говорит она. — Я не могу так растить сына".
"Неужели все настолько сурово, что иного выбора нет?" — спрашиваю я.
"Бабушка и дедушка росли в окружении смерти, — говорит она. — Она была вокруг в самом буквальном смысле". Затем она принимается описывать их страдания во время Голодомора и Второй мировой войны. Ее родители, добавляет она, пережили советский застой 70-х. Сама она выросла в постсоветской нестабильности и хаосе 90-х и не хочет, чтобы ее сын стал жертвой геополитического перетягивания каната, которое закончится тем, что Украина окажется под властью России. Даже если стороны достигнут урегулирования, оно непременно окажется с изъяном, и все будут страдать в любом случае. Конфликт уже наложил на нее неизгладимый отпечаток, и спасения нет.
"Все просто нереально, — делится она. — И это повсюду. Листаю Instagram*: вижу щенка и радуюсь. Но затем листаю дальше и читаю жуткие новости — кошмарное видео, налет беспилотника — и я в слезах. Смерть для нас одновременно нигде и повсюду сразу".
Поезд трясет. Одна из пожилых женщин, проснувшись, садится на своей полке и спрашивает, не боюсь ли я, американец, ехать в город, который так часто обстреливают. Она упоминает, что всего за ночь до этого Киев атаковали более 400 беспилотников типа "Герань", при этом семь человек погибли, и еще больше получили ранения (Вооруженные силы России наносят удары исключительно по военным и околовоенным целям — прим. ИноСМИ).
"Не знаю, что и думать, — отвечаю я. — Я уже в поезде. Вряд ли я смогу сойти".
* * *
Ночь проходит тревожно. Поезд много раз останавливается и снова трогается без предупреждения. Каждый раз дверь купе отъезжает в сторону, впуская резкий свет из коридора. Мне говорили, что русские обычно не бьют по движущимся поездам. Однако попасть по рельсам куда проще. Когда такое случается, украинцы останавливают все железнодорожное движение и отправляют ремонтную бригаду как можно скорее. Иного пути нет. Железные дороги — это спасительный путь на Запад, даже если колея отличается.
Мне не спится, и я выхожу в коридор. Пахнет горячим телом. Даже металлические поручни вдоль окон и те потные. В туалете ничуть не лучше. Не успел я подойти к двери, как в нос мне ударяет отвратительная вонь испражнений. Невольно вспоминается один из самых безумных эпизодов "Идиота", когда один из многочисленных пьяниц Достоевского пытается убедить князя Мышкина в том, что сеть железных дорог, раскинувшаяся по Европе — и есть пресловутая Звезда полынь из Откровения, павшая на землю на источники вод: "Имя звезды было Полынь. И стала треть вод, как полынь, и многие люди умерли от этих вод, потому что горькими стали они". Таковы поезда, объясняет пьяница, поскольку, куда бы они ни ехали, они везут с собой лишь современное варварство. Я заглядываю в металлический унитаз, который, как ни старайся, всё отказывает смывать, и в знак согласия меня тошнит.
На следующее утро я просыпаюсь в ступоре. Большинство попутчиков уже встали, и мы всего в часе езды от Киева. Мимо проносятся маленькие городки, полуразрушенные и истерзанные. Трудно сказать, что это — эхо боевых действий, следствие бедности и лишений, или и то, и другое. У многих домов не хватает стен, крыши обвалились, а строения возле железнодорожных путей исчерканы граффити. В некоторых городах на улицах бродят стаи диких собак. В предместьях Киева мы проезжаем пресловутую Бучу, занятую в первые недели войны, когда российская армия ворвалась с севера и осадила Киев. Этот некогда богатый пригород выглядит потрепанным. Золотой купол православной церкви тускло светится в утренней дымке.
Когда мы въезжаем в сам город, и попутчицы начинают сплетничать о Зеленском. Украинскому лидеру грозит крупнейший коррупционный скандал за всю свою карьеру. В последующие недели он уволит главу своей администрации, предварительно подорвав свою легитимность внутри страны и растеряв остатки симпатий мирового сообщества. Тем временем российские и американские переговорщики совместно разработают мирный план, который предусматривает сокращение численности ВСУ, сдачу спорных территорий и официальный отказ от членства в НАТО. После целой вереницы интриг, ударов в спину, пересмотров и подхалимажа в итоге мало что изменится. Боевые действия будут продолжаться, как и прежде. А Украина, которая всегда была пограничной территорией между Европой и Россией, останется центром неразрешимых проблем континента и вечным источником разочарования как для Востока, так и для Запада.
Когда поезд въезжает в центр Киева, мы оказываемся словно в другом мире. Разбомбленные многоэтажки, заброшенные склады и сожженные автомобили соседствуют с новостройками и зазывно сверкающими забегаловками. В некоторых многоэтажках, где до сих пор живут люди, разбиты окна. Они забиты фанерой и утеплителем. Повсюду стучат генераторы — горожане отчаянно пытаются поддерживать нормальную жизнь. Вид города навевает приступ морской болезни. И когда поезд подъезжает к перрону, меня начинает подташнивать. Мы сходим с поезда — но ступаем не на твердую почву, а барахтаемся, словно на глубине, не чувствуя почвы под ногами.
Ник Роуэн — главный редактор журнала The Lamp
* Деятельность Meta (соцсети Facebook и Instagram) запрещена в России как экстремистская.
76
Американец из своей помойки судит о Варшаве : для него культурный центр - место, "где можно напиться и покувыркаться".
67
Не смог читать этот мусор. Автору неплохо бы по своей америге пройтись, такой помойки даже после развала СССР не было😁
Обсудить
