Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Отказавшись от диалога с Россией и введя внесудебные санкции против инакомыслящих ЕС предал собственные ценности, заявил европарламентарий в интервью изданию L’Eclaireur. По словам Фернана Картайзера, в Европейском союзе воцарилась атмосфера страха, а свобода слова стала "иллюзией".
Патрисия Черинсек (Patricia Cerinsek)
Российско-украинский конфликт, свобода слова, Европейский союз: интервью с депутатом Европейского парламента Фернаном Картайзером.
Можно ли еще свободно высказываться в Европе? Можно ли по-прежнему свободно критиковать саму свободу слова, особенно когда речь идет о российско-украинском конфликте? Эти вопросы мы задали депутату Европейского парламента из Люксембурга Фернану Картхайзеру.
Мы обсуждаем эти вопросы, потому что у него богатый опыт дипломатической работы и глубокое понимание внутренних механизмов международных отношений. Кроме того, несмотря на санкции, введенные против России, депутат продолжает поддерживать контакты с российскими официальными лицами. Картхайзер — один из немногих избранных должностных лиц, открыто и решительно отстаивающих свою точку зрения, которая отличается от официальной. Это стоило ему карьеры: его исключили из политической фракции в Европейском парламенте.
Депутат Европейского парламента из Люксембурга согласился обсудить две важные темы: позицию и роль Европейского союза в конфликте между Россией и Украиной, а также свободу слова. И другие свободы, безусловно.
"Верховенство права в Европейском союзе стало политическим инструментом", — говорит Фернан Картайзер. Мы побеседовали с ним об этом.
L’Eclaireur: Доброе утро, господин Картхайзер, и спасибо, что уделили время и присоединились к нам сегодня.
Ваше мнение особенно ценно в свете двух тесно взаимосвязанных проблем, с которыми сталкивается Европейский союз: его стратегия в отношении российско-украинского конфликта и более широкое состояние основных прав и свобод, включая свободу слова, убеждений и передвижения внутри самого Союза. Эти области уже не существуют отдельно, их развитие все больше взаимосвязано, что имеет последствия для целостности ЕС, его безопасности и нормативной надежности.
Для начала, не могли бы вы кратко представиться и изложить ключевые этапы вашей профессиональной деятельности до того, как вы начали заниматься выборной политикой?
Фернан Картайзер: Доброе утро и спасибо за ваш интерес к моей скромной персоне! У меня богатый профессиональный опыт, а это значит, что я уже немолод; мне 66 лет. Я начал свою карьеру армейским офицером. После окончания учебы я много лет служил в армии, где приобрел ценный практический опыт в различных областях безопасности и обороны.
Затем я около двадцати лет работал дипломатом, занимая должности посла в нескольких европейских странах, включая Грецию, что имело особое значение с точки зрения международной безопасности. После завершения дипломатической карьеры я был избран в национальный парламент Люксембурга, где проработал пятнадцать лет, регулярно участвуя в работе комитетов по иностранным делам и безопасности.
Наконец, в 2024 году я впервые был избран в Европейский парламент. За свою профессиональную карьеру я приобрел богатый опыт в сфере безопасности, а также во внешней политике и дипломатии.
Основываясь на вашем богатом опыте, какие основные уроки вы извлекли о природе международных отношений и, в частности, о практике дипломатии? Опыт подсказывает вам, что даже в условиях глубоких конфликтов постоянная коммуникация имеет решающее значение. Возможно, как утверждают некоторые дипломатические традиции, всегда нужно сохранять каналы для диалога, даже с теми, кто является вашим оппонентом?
Безусловно. Я считаю, что первый урок, который усваивается, — это уважение. Когда вы не очень хорошо знаете страну, у вас может сложиться искаженное представление о ее жизни и о том, как там принимаются решения. Однако, общаясь с людьми и понимая культурные различия, вы сможете получить более ясное понимание.
В качестве посла я работал в Европе — в Греции, Румынии и на Кипре — в регионе, подверженном повторяющимся кризисам. Выбрав профессию дипломата, человек вступает на путь, который требует от него не только умения налаживать отношения, но и защищать национальные интересы. Это предполагает построение доверительных отношений с коллегами.
Это бесценно. Вы стараетесь излагать свои мысли уважительно и с искренним желанием понять точку зрения собеседника. Я считаю, что это очень важное качество.
Сегодня в Европе мы видим обратное. Диалог не клеится, взаимопонимание возникает нечасто, а наши позиции стали слишком жесткими. Вместо того чтобы пытаться понять друг друга, мы стремимся навязать свои убеждения оппонентам.
Я глубоко убежден, что такой подход ни к чему не приводит. Текущие события уже показывают, что это фундаментальная ошибка. По мере того, как наша система альянсов ослабевает, люди начинают осознавать, что было ошибкой не поддерживать хорошие отношения со всеми соседями Европейского союза.
Учитывая ценность диалога даже с противниками: поддерживает ли Европейский союз в настоящее время какие-либо значимые дипломатические контакты с Россией?
На самом деле, когда речь заходит о России, мы используем довольно воинственную риторику. Однако дипломатические отношения никогда не прекращались полностью. Мы не находимся в состоянии официальной войны. Люди говорят так, как будто есть конфликт, но с юридической точки зрения, согласно международному праву, мы остаемся в мире с Россией — и это важный момент, который следует подчеркнуть.
У нас по-прежнему есть послы на местах, хотя на практике они мало что делают. Они общаются в основном между собой, а не взаимодействуют с русскими. Тем не менее дипломатические отношения формально сохраняются. Даже если в настоящее время канал используется лишь изредка, он все равно остается открытым.
Я стремился и продолжаю стремиться к тому, чтобы поддерживать политические контакты, несмотря на то что между большинством стран-членов ЕС и Россией больше нет официальных политических отношений. Я делаю все возможное, чтобы поддерживать связь с моими коллегами из Государственной Думы — нижней палаты российского парламента.
Были ли вы знакомы с кем-либо из этих людей во время вашей предыдущей работы в дипломатической или профессиональной сфере?
Нет, у меня не было никаких предварительных отношений с Государственной Думой, и я никогда не был послом в России. Я хотел наладить контакты именно тогда, когда все остальные пути связи постепенно исчезали, когда все предыдущие контакты были разорваны. Мне кажется, что в этот критический момент мое вмешательство было особенно необходимым.
Именно это я и сделал — попытался сохранить хотя бы какие-то каналы связи. С самого начала я был уверен, что подход Европейского союза приведет к серьезным проблемам. Поэтому я считал важным поддерживать контакты с различными сторонами, чтобы в нужный момент мы могли найти решение и использовать уже сложившиеся отношения для восстановления хотя бы рабочих связей.
На данном этапе я не хочу вдаваться в подробности, поскольку в нынешних обстоятельствах восстановление доверия с нашими российскими коллегами крайне затруднительно. Я полностью понимаю их точку зрения — наше отношение к ним далеко от идеала. Тем не менее, благодаря этим контактам между Европейским парламентом — или даже всего несколькими европейскими парламентариями — и Государственной Думой, мы, по крайней мере, сохраняем возможность для восстановления связей, как только закончится нынешний кризис.
Ваша личность выделяется среди других депутатов Европарламента благодаря вашему дипломатическому и военному прошлому. Однако в СМИ неоднократно появлялись публикации, в которых вас называли двойным агентом или обвиняли в работе на две стороны. Не могли бы вы вкратце разъяснить факты, касающиеся этого момента?
Я был армейским офицером, и во время холодной войны ко мне в какой-то момент обратились. Я сразу понял, что этот контакт был инициирован российской разведкой. В то время я считал, что это КГБ, хотя позже выяснилось, что это ГРУ — российская военная разведка, — об этом я узнал намного позже.
Они пытались меня завербовать. Как только я понял, что происходит, я сразу же сообщил об этом своим властям, а именно — в люксембургскую разведку. Люксембургская разведка передала информацию ЦРУ. В дальнейшем ЦРУ дало мне четкое задание: притвориться, что я поддерживаю попытку вербовки, и фактически позволить российской военной разведке завербовать меня. На самом же деле я работал на них [ЦРУ].
Вот как все происходило. Российские спецслужбы пытались выйти на меня и завербовать, и я принял участие в этом процессе по просьбе ЦРУ, с полного согласия моих национальных властей. На практике это означало, что я работал как на ЦРУ, так и на свою страну.
Это был типичный эпизод холодной войны — довольно редкий, но лично для меня очень интересный. Не каждому выпадает возможность окунуться в мир разведки таким образом. Ситуация сложилась таким образом, что я, как офицер, почувствовал патриотический долг и решил взять на себя эту роль. И я ее исполнил.
Возвращаясь к вашей текущей деятельности в качестве депутата Европейского парламента, хочу отметить, что вы несколько раз посещали Россию по собственной инициативе, а не в официальном статусе. Каковы были причины для этих визитов? Возможно, они отчасти служили демонстрацией того, что некоторые члены Европейского парламента по-прежнему готовы к диалогу?
Да. Почему? Это очень хороший вопрос. Потому что я уже тогда чувствовал, что все, что мы делали — по крайней мере, такое у меня было впечатление, и, конечно, это можно обсудить — было глубоко неправильным.
Потому что здесь, в Европейском парламенте, и более широкой общественностью украинский кризис всегда воспринимался как неспровоцированная и неоправданная российская агрессия. Эта формулировка была придумана НАТО и быстро подхвачена всеми СМИ; она стала официальной версией событий.
Однако каждый, кто внимательно следит за событиями на Украине, осознает, что это лишь часть истории. С самого начала я был в курсе, что конфликт был связан с расширением НАТО на восток. Мне было известно, что Россия неоднократно предлагала провести переговоры до начала боевых действий. Я также понимал, что на Украине в то время наблюдался всплеск национализма, и что русскоязычное население подвергалось обстрелам. Эти люди не были сепаратистами, они просто хотели продолжать говорить на своем языке, что стало невозможно после переворота 2014 года.
Ситуация на Украине была крайне сложной, и в этом есть вина Запада. Однако официально была представлена версия о неспровоцированной российской агрессии. Это утверждение было и остается ложью.
Я категорически не приемлю ложь. Я активно выступаю против нее, поскольку стремлюсь сохранить интеллектуальную честность в максимально возможной степени. Я также испытываю глубокое чувство благодарности за то, что русские сделали для Европы и нашей свободы. Мы не должны забывать, что Советский Союз потерял 20 миллионов человек в борьбе против нацизма. Они внесли огромный вклад в наше освобождение.
Также у меня есть чувство долга, которое проистекает из благодарности, которую я испытываю в отношении России. И я, как гражданин Люксембурга, благодарен за многое: Россия неоднократно приходила нам на помощь, но я сейчас не хочу вдаваться в подробности.
Поэтому я никогда не считал, что вся ответственность за украинский конфликт должна возлагаться исключительно на Россию. Конечно, у нее есть своя доля ответственности, но не только у нее, и, я бы даже сказал, не самая значительная. Я считаю, что Украина, как и те на Западе, кто выступал за расширение НАТО, несет большую ответственность за то, что произошло. Для меня это, прежде всего, вопрос честности.
Когда я приехал в Москву, один из моих собеседников — весьма солидный человек, дипломат, а ныне депутат Совета Федерации (верхней палаты парламента) — поинтересовался, зачем я сюда приехал. Он прекрасно понимал, что мой визит не был встречен с восторгом на Западе.
Я объяснил ему, что не приехать было бы нарушением наших дружеских отношений. Это было очень трогательно, я бы даже сказал — невероятно трогательно. Он посмотрел на меня и сразу же отказался от переводчика. Обычно все общаются на своих родных языках или на официальном языке по своему выбору. Конечно, он говорит по-русски.
Он сразу же отказался от переводчика, и мы разговаривали без посредников. Если я правильно помню, то мы общались на французском. Многие русские хорошо говорят по-французски. Между нами установились доверительные отношения.
Он дал понять, что мы можем говорить открыто — и мы поговорили. В Москве я затрагивал самые сложные темы. Я не хотел ехать туда просто для того, чтобы выразить понимание; я хотел затронуть и сложные вопросы. Их реакция была превосходной — очень, очень хорошей. Они никогда не раздражались и старались ответить на все вопросы. И всегда проявляли вежливость и учтивость.
Поэтому те, кто утверждает, что с русскими невозможно вести переговоры, ошибаются. Я задал им множество вопросов, и они с готовностью на них отвечали.
Я также поднимал вопросы прав человека в России. Перед поездкой со мной связались несколько религиозных общин, которые хотели, чтобы я передал их опасения, что я и сделал. Власти всегда готовы выслушать и учесть наши предложения. Мы ни разу не столкнулись с какими-либо трудностями при обсуждении этих вопросов.
Я продолжаю этот диалог с Государственной Думой. Наши беседы остаются вежливыми и сердечными. Они хотят продемонстрировать, что по-прежнему открыты для конструктивного диалога с нами. Мы можем обсуждать любые темы, они всегда готовы ответить на наши вопросы и остаются на связи.
Поэтому я хочу опровергнуть мнение о том, что с президентом Путиным или другими российскими чиновниками невозможно общаться. Это не соответствует действительности.
Как воспринимается ваша инициатива поехать в Россию и принять участие в этих неформальных дискуссиях в Брюсселе и Страсбурге?
Чаще всего я получаю негативные отклики. Например, недавно вице-президент Европейского парламента заявил мне, что невозможно общаться с лицами, находящимися под санкциями. По его словам, все эти люди были подвергнуты санкциям со стороны Европейского союза за поддержку, как он выразился, "вторжения на территорию Украины".
Таким образом, под санкции попадают все без исключения. В том числе и средства массовой информации, что, на мой взгляд, противоречит договоренностям, достигнутым между нами и Россией на Стамбульской конференции в 1999 году. В итоговом коммюнике этой конференции ОБСЕ есть статья 26, в которой мы договорились предоставить нашим СМИ полную свободу в странах друг друга.
Таким образом, существовала значительная открытость, но все это было внезапно прекращено из-за решений Европейского союза. Мне говорят, что я не могу общаться с российскими СМИ, не могу поехать туда и не должен разговаривать с депутатами, поскольку все они находятся под санкциями.
Но я просто игнорирую все это. Я предпочитаю не обращать внимания на эти заявления, которые, как я уже сказал, кажутся мне неправильными и неконструктивными. Конечно, я общаюсь с российскими СМИ. Почти каждую неделю я даю интервью или выступаю в российских средствах массовой информации или на телевидении. Меня часто спрашивают о моем мнении, и я с радостью делюсь им с вами.
Я абсолютно не делаю различий между российскими СМИ и французскими, швейцарскими или любыми другими, потому что не вижу в этом смысла. Иногда, когда я смотрю российские программы, они кажутся мне гораздо интереснее тех, что мы видим в других странах. Причина в том, что российские журналисты не боятся критически оценить свою позицию, и это всегда вызывает у меня удивление.
На самом деле, читать российские СМИ очень интересно. Мне немного жаль, что это больше не так распространено. Кроме того, полезно изучать точки зрения других стран и наблюдать, как журналисты в разных уголках мира представляют новости.
Прекращение работы RT, Sputnik и других подобных СМИ было осознанным шагом. Если хотите, просмотр материалов "оппозиционных" СМИ может вызвать у людей вопросы. Именно поэтому это и было прекращено.
Ограничение свободы СМИ — это признак слабости. Если человек уверен в своей позиции, у него не возникнет желания запрещать СМИ противоположной стороны. Если же вы ощущаете необходимость запретить деятельность СМИ своего оппонента, это может быть признаком того, что вы не полностью убеждены в своей собственной точке зрения.
Вы один из немногих избранных представителей, открыто высказывающих такую позицию. Это стоило вам исключения из вашей политической фракции в Европейском парламенте...
Да. Я входил в состав консервативной фракции в Европейском парламенте под названием "Европейские консерваторы и реформисты" (ECR). В этой фракции также представлены несколько французских депутатов Европарламента.
Во многих областях — экономической политике, государственном суверенитете и подобных вопросах — я в основном согласен с ними. Однако, когда речь зашла о конфликте на Украине, наши позиции кардинально разошлись.
В этой фракции есть крупная польская партия "Право и справедливость" (PiS). Есть также депутаты из стран Прибалтики, Швеции и Финляндии — стран, недавно вступивших в НАТО, — которые занимают особенно агрессивную позицию по отношению к России, отчасти для того, чтобы продемонстрировать, что они теперь являются надежными антироссийскими союзниками.
Должен сказать, что скандинавские члены были особенно агрессивны. Позиция фракции "Европейские консерваторы и реформисты" всегда была на 100% антироссийской, даже русофобской. Никакой взвешенной политической критики не было; на мой взгляд, это выходило далеко за рамки разумного.
Это стало навязчивой идеей, как у госпожи Каллас, которая страдает от русофобии — распространенного, к сожалению, не только в Восточной Европе, но и за ее пределами, образа мышления.
Для меня это было невыносимо. Я объяснил свою позицию: диалог, взаимопонимание, поиск компромиссов, переговоры, поддержание контактов, проведение диверсифицированной внешней политики, диалог со всеми сторонами.
Такой подход был совершенно несовместим с позицией фракции. С одной стороны, было желание разорвать все отношения, оборвать все формы контактов с Россией и обвинять ее во всевозможных грехах — без нюансов, без переговоров. С другой стороны, был мой подход.
Они также предупредили меня о моей поездке в Москву. Я открыто сказал им: "Послушайте, я еду в Москву". Они были глубоко потрясены. "Если вы сядете на самолет, следующий в Москву, мы будем вынуждены исключить вас из нашей фракции", — сказали они.
Я не очень чувствителен к таким угрозам. Я считаю себя достаточно свободным человеком, и угрозы меня не пугают. Мне интересно наблюдать за поведением людей.
Поэтому я сел на самолет в Москву, прекрасно понимая, что фактически исключаю себя из фракции. В конце мая я отправился в Москву, а 4 июня меня исключили.
Для меня это повод для гордости. Я не чувствую себя наказанным; я чувствую себя окрыленным, потому что меня наказали за попытку применить более конструктивный подход. Я не сделал ничего плохого, ничего предосудительного. Я очень рад, что поехал. Я продолжаю поддерживать эти контакты, и, несмотря на возможные новые санкции, я не собираюсь сворачивать с этого пути. Конечно, я буду продолжать.
В какой степени распространенная русофобия в некоторых частях Европейского союза может быть объяснена историческим опытом, особенно опытом, связанным с советской эпохой, воспоминаниями о холодной войне и более ранними периодами в странах Восточной Европы? Стоит ли полагать, что некоторые люди считают Россию неизменной? Как вы относитесь к такому взгляду, который не допускает мысли о возможных изменениях в стране? И более важный вопрос: насколько такие изменения действительно возможны?
Я бы начал с краткого экскурса в историю Люксембурга. Во время Второй мировой войны мы были оккупированы нацистской Германией, которая аннексировала нашу страну и заставила нашу молодежь воевать на Восточном фронте.
К 1945 году война закончилась. В 1951 году мы заключили мирный договор с Германией. Немецкий президент посетил Люксембург — кажется, это был Хайнеман, — великий государственный деятель, который приехал, чтобы попросить прощения.
История учит нас важности прощения. Мы все пережили трудные времена, и нам нужно двигаться вперед, а не зацикливаться на прошлом. Мы это сделали. Многие страны сделали это. И я верю, что страны Прибалтики могли бы сделать то же самое. В конце концов, к ним относились гораздо более гуманно, чем к нам во время Второй мировой войны.
Однако часто можно увидеть нежелание налаживать конструктивные отношения, сосредоточенность на исторических ошибках прошлого и отказ признать свою ответственность. В странах Прибалтики есть много тем для обсуждения: нацистское прошлое, иногда и коммунистическое. Однако в основном вся ответственность возлагается на Россию. Я не думаю, что это полностью справедливо. Иногда, как это сделали французы, нужно иметь смелость задуматься о сотрудничестве. В истории всех наших стран, включая Люксембург, есть темные главы. Нужно быть честным. Эти события были неприемлемы, но нынешние поколения не несут за них ответственности.
В настоящее время Каллас стремится приравнять Советский Союз России. Недавно мы обменялись письмами на эту тему — я публикую большую часть из них в своих социальных сетях — но я [с ней] не согласен. Россия, безусловно, является правопреемницей Советского Союза, но она не несет ни моральной, ни юридической ответственности за преступления, совершенные СССР.
Опять же, история движется вперед. Я считаю, что будь то Верховный представитель ЕС по иностранным делам и политике безопасности, дипломат или политик, всегда нужно стремиться к тому, чтобы разделять прошлое и настоящее. Историю важно изучать и анализировать, чтобы извлекать уроки и не повторять ошибок. Однако не стоит связывать сегодняшние проблемы с событиями далекого прошлого. Президент Путин — не Сталин, и контрпродуктивные сравнения, не имеющие связи с реальностью, иррациональны.
Так что да, мы должны смотреть в будущее. То, что я вижу сейчас — и учитывая опыт общения с нашими польскими, скандинавскими и прибалтийскими коллегами — убеждает меня, что их отношение должно измениться. Если этого не произойдет, они нанесут вред не только своим национальным интересам, но и интересам Европы в целом. Они мешают нам — французам, люксембуржцам и другим — двигаться к более сбалансированным и конструктивным отношениям с Россией.
Кажется, мы наблюдаем, как критика политики ЕС, особенно в отношении российско-украинского конфликта, становится все более деликатной, если не сказать невозможной, в рамках основного политического дискурса в Европе...
Да. В настоящее время есть люди, которые разделяют мои взгляды, например, Жак Бод — швейцарский интеллектуал, бывший офицер разведывательных служб. Я чувствую близость с ним по многим причинам. Но Жак Бод и другие интеллектуалы — Тот во Франции, и, по сути, многие историки, политики и другие люди, интересующиеся историей, — открыто заявляют, что официальное представление об этом конфликте ошибочно; оно не соответствует действительности.
Меня это тоже поражает, потому что я всегда был убежден, что в демократическом обществе существует хотя бы некоторая обязанность предоставлять правдивую информацию. Но здесь официальная версия — это откровенная ложь, и об этом нужно сказать. Есть интеллектуалы, которые открыто об этом говорят.
Например, Жак Бод написал несколько книг о российской армии, ее операциях и украинском конфликте. Его последняя книга, которую я сейчас читаю, называется "Секретные войны на Украине" ("The Secret Wars in Ukraine"), и она очень содержательна. И все же он был внесен в список лиц, против которых были введены санкции.
Таким образом Европейский союз создал внесудебную процедуру. Внесудебную — то есть без суда, без возможности защиты, без состязательного обсуждения. В результате ЕС составляет список лиц, которые находятся под санкциями и внезапно лишаются доступа к своим банковским счетам. У них нет денег, они не могут путешествовать, не могут публиковаться, не могут торговать. Короче говоря, в одночасье их лишают всего, без предварительного уведомления, без какой-либо возможности защиты, чисто политическим, внесудебным решением.
Эти люди фактически становятся людьми без прав. И это происходит прямо здесь, внутри Европейского союза. Представьте, если бы это сделали русские или китайцы — мы все были бы возмущены. И все же это является реальностью в рамках ЕС.
Делают ли так в России?
Не знаю. Но давайте будем честны: российская судебная система не идеальна. Проблемы, безусловно, есть. Тем не менее то, что мы делаем здесь, в рамках Европейского союза, который позиционирует себя как защитник прав человека и регулярно критикует другие страны мира, зачастую обоснованно, является внесудебной процедурой, которая, по своей сути, отдает Средневековьем.
Политики, собравшись вместе, обсуждают, кто из них заслуживает доверия, а кто нет, кого стоит заставить замолчать, а кого нет, и вносят людей в санкционный список. В настоящее время в этом списке 59 человек, лишенных всех прав, и 17 организаций.
Господин Бод, живущий в Брюсселе, рассказал нам, что его соседи приносят ему еду, так как у него нет доступа к банковскому счету и он не может самостоятельно покупать продукты. Это политика Европейского союза. Противодействие такой политике во имя свободы слова и основных прав — наш гражданский долг.
Мы являемся свидетелями того, как ЕС сбился с пути. Он утратил способность к дипломатии. Он больше не занимается дипломатией вообще — только конфронтацией. Он даже пренебрегает уважением к правам человека внутри самого Европейского союза.
Что это за модель? В чем именно нас просят оказать политическую поддержку? Реформы необходимы как никогда ранее. Люди должны осознать, что происходит. Я искренне благодарен за возможность открыто говорить об этих проблемах здесь. Спасибо, что позволили мне это сделать, потому что нести это бремя чрезвычайно тяжело.
Люди должны понимать, что происходит внутри Европейского союза. Я постоянно проявляю активность, пишу письма, и мои коллеги также не остаются в стороне. Это замечательно, но, к сожалению, этого недостаточно. Многие боятся. Они опасаются, что могут быть исключены из своей политической фракции или лишиться возможности заниматься другими делами, так как их считают слишком откровенными в таких вопросах, как права человека.
Давление ощущается. В Европейском парламенте — не могу говорить за другие организации — царит атмосфера страха. Члены парламента часто боятся высказывать свое мнение. Я знаю коллег — может быть, около десяти — которые обращались ко мне со словами: "Я хотел бы поддержать вас или принять участие в вашей видеоконференции с российскими коллегами, но не могу. Мне сказали, что меня исключат из моей фракции".
Вот в чем суть современной европейской демократии: на депутатов Европарламента оказывается давление, чтобы они придерживались официальной позиции. Это неприемлемо.
И мы должны продолжать бороться. Я за Европу. Я считаю, что сотрудничество европейских стран во многих областях и максимальная открытость друг к другу — это хорошо. Создание этих европейских институтов было хорошей идеей. Но сейчас они подрывают сами себя, нарушая те самые принципы, на которых были основаны: дипломатию, международные отношения и основные свободы.
Все принципы, которые мы отстаивали, создавая Европу, сейчас предаются.
Один из российских коллег как-то заметил: "Ваша свобода слова — это иллюзия. Вы видите множество источников и считаете, что мнения разнообразны, но все они следуют одному и тому же нарративу. Мы в России признаем это единообразие и ищем альтернативы в других местах". Даже во Франции идеологические различия между крупными СМИ часто представляются лишь вариантами одной доминирующей линии.
В свете этого, можно ли сказать, что свобода слова в Европейском союзе действительно находится под угрозой сегодня, несмотря на то что общественное мнение остается сильно поляризованным?
Я убежден, что угроза действительно существует, и в этом нет никаких сомнений. "Закон о цифровых услугах" (DSA) направлен на то, чтобы контролировать социальные сети. Традиционные СМИ уже имеют множество механизмов финансирования и сильно зависят от официальных субсидий. Европейская комиссия также предоставляет СМИ огромные субсидии. Таким образом, существует множество инструментов, которые можно использовать для того, чтобы навязать традиционным СМИ, газетам определенную редакционную линию. Приглашение журналистов сопровождать политических лидеров — это еще один пример влияния. Существует множество способов давления, включая прямое финансирование со стороны государства или Европейской комиссии.
В социальных сетях контролировать информационное пространство гораздо сложнее. Именно поэтому в действие вступает "Закон о цифровых услугах" (DSA). Этот закон, наряду с другими правовыми инструментами, разрабатываемыми Европейским союзом, направлен на осуществление контроля в данной области.
Да, в России, безусловно, есть проблемы. Но она отличается от нас. Мы говорим о своей свободе, о жизни в государстве, где верховенствует закон, в демократическом обществе, уважающем свободу мнений и так далее. В действительности это не так. И это действительно печально. Наша общая задача как политиков и представителей СМИ — восстановить истину в политическом диалоге. К сожалению, слишком часто наши коллеги высказывают необоснованные обвинения в адрес других стран, не обращая внимания на проблемы, с которыми мы сталкиваемся у себя дома.
Для меня самое важное — это исправить ошибки, которые допустил Европейский союз. Это предательство наших собственных ценностей. Если мы так часто говорим о ценностях, то должны сами их уважать, прежде чем критиковать других.
Кажется, что это замкнутый круг: государственные СМИ в основном повторяют официальную точку зрения, оставляя мало места для альтернативных мнений, за исключением тех случаев, когда они связаны с вашими визитами в Россию, санкциями или возвращением. Разорвать этот порочный круг кажется чрезвычайно сложной задачей...
Я полагаю, вы знаете, что характеризует слабую систему. Эти люди прекрасно осознают свою слабость. Они знают, что предают свои собственные принципы. Они знают, что то, что они делают, не приветствуется общественным мнением. Именно поэтому они используют все эти инструменты цензуры. Именно поэтому они финансируют СМИ — чтобы попытаться сохранить свое влияние в условиях, которые они считают опасными.
На первый взгляд они кажутся очень сильными. Обладая обширными юридическими полномочиями, значительным финансовым влиянием и разветвленной институциональной сетью, можно было бы предположить, что их система неуязвима. Но в действительности они слабы; иначе они не чувствовали бы себя вынужденными прибегать ко всем этим мерам. Людей, подобных мне, которые отказываются играть по их правилам, воспринимают как опасность — угрозу, способную разжечь или поддержать инакомыслие. И именно это их пугает.
Теперь они понимают, что их внешняя политика оказалась провальной. Их подчинение Соединенным Штатам не принесло желаемых результатов. У них нет никаких достижений, на которые можно было бы опереться. Все, что у них есть, — это власть: институциональная и финансовая. Однако это система, лишенная четкого видения, убедительной силы, достижений, которые можно было бы продемонстрировать, и способности объединить людей вокруг нежизнеспособной идеи.
В этом-то и заключается проблема.
Тем не менее есть чему поучиться. Мы на своем опыте убедились, как легко можно нарушить принципы демократии и как она уязвима. Это показывает, насколько важно защищать закон и противостоять тоталитарным тенденциям сразу же, как только они появляются. Вместо того чтобы ждать, пока мы окажемся в ситуации, подобной нынешней, когда различные лобби пытаются навязать нам свою волю через правовые институты.
И также становится ясно, что они не всегда являются самыми справедливыми. Это поднимает важные вопросы о применении закона. Является ли закон по-прежнему законом в традиционном смысле этого слова?
Таким образом, мы находимся в сложной ситуации в Европе. Однако я убежден, что это должно подталкивать нас к активным действиям — к защите прав наших граждан.
Так в чем же заключается решение?
Как я уже говорил, система не демонстрирует никаких реальных достижений. Напротив, мы наблюдаем нарастание проблем, особенно в области внешней политики, где это становится особенно очевидным, а также в сфере СМИ и в различных механизмах контроля.
Я получаю тысячи таких писем, которые рассылаются каждый раз, когда, например, Европейская комиссия пытается усилить контроль над интернетом. Это свидетельствует о том, что сети сопротивления действительно существуют. Многие молодые люди активно пользуются интернетом каждый день и готовы противостоять любым попыткам ограничить их свободу.
Я считаю, что выборы — это окончательный выход из ситуации, если, конечно, они пройдут честно и свободно. К сожалению, в Румынии и Молдавии уже имели место случаи, когда результаты выборов были искажены. Но я убежден, что выборы во Франции и других западных странах могут быть честными, справедливыми и проходить в соответствии с установленными правилами.
В такой ситуации я могу лишь призвать людей голосовать за партии, которые вызывают больше доверия. Я имею в виду партии, которые не практикуют цензуру, не вмешиваются во внешнюю политику и уважают граждан, а не пытаются их перевоспитать. Это можно решить на выборах.
Я также считаю, что выборы — и избирательные кампании — приобретают все большее значение. Поэтому мы уже наблюдаем попытки регулировать избирательные кампании. Иногда это делается для того, чтобы исключить партии или политических деятелей из числа кандидатов, поскольку их считают слишком опасными.
Мы наблюдаем это во многих странах. В Германии, например, обсуждался вопрос о запрете "Альтернативы для Германии", которая, тем не менее, является главной оппозиционной партией. Только представьте: почти 30% населения голосует за партию АдГ, и тем не менее ведутся разговоры о ее запрете. Невероятно.
Во Франции некоторые политические деятели стремятся принять участие в президентских выборах, однако судебная система прилагает усилия, чтобы не допустить их к участию. В настоящее время в Европе происходит множество тревожных событий.
Однако я убежден, что эти вызовы должны вдохновлять нас продолжать бороться.
