Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Новая холодная война будет принципиально отличаться от предыдущей, пишет FP. Во главу угла станет не политическая идеология, а энергетика. Странам придется определиться: использовать ли нефть и газ, примкнув к блоку во главе с США, или возобновляемые источники энергии, пойдя вслед за Китаем.
Нилс Гилман (Nils Gilman)
Китай формирует "зеленый" альянс. США наращивают нефтяную мощь
Премьер-министр Канады Марк Карни приехал в январе в Давос не ради надежды. Он пришел провозгласить смерть. Либеральный международный порядок мертв, заявил Карни. Сложной системы институтов, норм и общественных благ под эгидой США, которую построили после Второй мировой войны, больше нет. Разрыв был необратим. Но Карни в своей элегии — сколько бы в ней ни было трезвости и точности — недооценил глубину разлома.
Президент США Дональд Трамп не просто сворачивает набор дипломатических соглашений и прежнюю расстановку сил между великими державами. Он наблюдает за закатом индустриальной модели, основанной на ископаемом топливе. Эта модель сделала либеральный порядок возможным, прибыльным и — на какое-то время — политически устойчивым. Трамп не был инициатором упадка глобальной метаболической гегемонии ископаемого топлива. Упадок начался с очевидной нестабильности климата. С конфликтов за доступ к нефти — например, американо-израильской войны с Ираном. Но именно Трамп превратил неизбежный переход в соперничество. А не в плавную трансформацию.
Либеральному международному порядку не придет на смену договор, выработанный в Женеве или утвержденный в Гааге. Исход определит тот, кто контролирует потоки энергии, залежи полезных ископаемых и технологические системы. От них теперь зависит вся современная жизнь.
Это экологическая холодная война. И она отличается от прежней. Та холодная война была противостоянием либерального капитализма и советского коммунизма. Двух теорий о том, как человеческим обществам развивать экономику и выстраивать политическую жизнь. Новая холодная война — это конфликт конкурирующих систем.
На одной стороне — "Зеленая Антанта".Китай и группа стран, выбравших путь электричества. Их промышленное будущее зависит от солнечных панелей, аккумуляторов и колоссальных цепочек поставок полезных ископаемых. На другой — "Ось нефтяных держав". Трамповская Америка, Россия и монархии Персидского залива. Они сделали ставку на сохранение эры ископаемого топлива. От этого зависит их власть и выживание. А энергетическое изобилие превратили в оружие против тех, кто хочет перехода.
Идеология все еще имеет значение. Но не на главных ролях. Она пронизывает оба блока, а не разделяет их. Как и во времена холодной войны, победителя определят не столько действия сверхдержав. Его определят выборы стран, оказавшихся между ними. Тех, кого Карни со свойственной ему сдержанностью назвал средними державами.
"Ось нефтяных держав" — реакционная коалиция во главе с Соединенными Штатами. К ним примкнули другие крупные производители нефти и газа: Россия, монархии Залива. Экономические модели и цивилизационные нарративы этих стран неотделимы от ископаемого топлива. Для их лидеров нефть и газ — не просто товар, а доказательство национальной силы, топливо для особого сорта традиционалистского возрождения. Рычаг, чтобы подорвать ненавистный им либеральный порядок.
Вернувшись к власти, Трамп, по сути, сдался. Он отказался от глобальной конкуренции за лидерство в зеленых технологиях, отменил субсидии для отраслей будущего. Прямо признавать поражение он не стал и вместо этого перешел в наступление — риторическое. В Стратегии национальной безопасности 2025 года он назвал изменение климата "катастрофической идеологией" и противопоставил ей национальное "энергетическое доминирование". Как противовес слабому, наделенному женскими чертами зеленому глобализму. Путин вторит этим гендерным тревогам. Он утверждает: доходы от нефти помогут России построить уникальную православную цивилизацию. Самодостаточную. Стоящую против "западного декаданса". Мухаммед бен Салман видит в нефти Саудовской Аравии шанс. Превратить пустынное королевство в высокотехнологичный центр мирового уровня. И сохранить исламское лидерство. Режимы разные. Но их объединяет "ископаемый суверенитет". Для них зеленый переход — это троянский конь. За ним скрывается либеральное, регуляторное мировоззрение. Оно угрожает их особой централизованной власти. Угрожает их маскулинной национальной идентичности.
Чтобы глобальный спрос на ископаемое топливо оставался высоким, США используют преимущества действующего игрока. "Зеленая Антанта" вынуждена строить с нуля новую инфраструктуру: производство, распределение, потребление энергии. "Ось нефтяных держав" играет в оборону — это стратегически более легкая позиция. Блок использует финансовую и военную мощь, чтобы защитить существующие цепочки поставок. На фоне войны с Ираном Трамп угрожает "взять под контроль" Ормузский пролив. Через него проходит бо́льшая часть нефти Персидского залива. Одновременно блок поощряет развивающиеся страны закреплять свою модель развития: угольные и газовые электростанции, инфраструктура под двигатели внутреннего сгорания.
При Трампе Международная финансовая корпорация развития США изменила приоритеты. При Байдене ей было запрещено финансировать проекты ископаемого топлива за рубежом. Теперь же корпорация направляет средства на уголь, газ и нефть в развивающихся странах. Фактически это субсидии на экспорт энергетической зависимости.Вместе с техникой. Российские боевые действия на Украине заставили Европу искать новые источники газа. Трамп этим воспользовался и поставил европейским союзникам условие: закупки американского СПГ в обмен на сохранение гарантий безопасности. Контракты заключаются на 15-20 лет. Это не просто соглашения. Это обязательства, которые связывают не слабее, чем строительство инфраструктуры.
Внутри него Саудовская Аравия выступает в роли стабилизатора, причем не только благодаря дипломатическому весу. Решающую роль играет холодная математика геологии. Долгосрочный план Дома Саудов — остаться последним производителем ископаемого топлива. Даже когда мир начнет отказываться от углеводородов. Себестоимость добычи в Персидском заливе — самая низкая в мире и редко превышает 10 долларов за баррель. В США добыча сланцевой нефти стоит около 62 долларов. В России — 25-40 долларов. То есть саудовцы выдержат ценовую войну, которая обанкротит союзников. Эр-Рияд может наводнить рынок и обрушить цены. Так он наказывает сторонников перехода и гарантирует, что ископаемое топливо останется для развивающихся экономик путем наименьшего сопротивления.
Эти различия важны. Как и блок Берлин — Рим — Токио в 1930-х, новый союз нефтяных государств — брак по расчету. Монолитным блоком его не назовешь. Москва, Эр-Рияд и Вашингтон едины в одном: они хотят сохранить глобальное потребление ископаемого топлива. Но на мировом нефтяном рынке они конкурируют. Геополитических разногласий хватает. США и Россия остаются в конфликте из-за Украины. Россия и Саудовская Аравия поддерживают разные стороны в региональных войнах: от Ирана до Судана и Сирии.
Против нефтяных государств выступит "Зеленая Антанта". Доминирующую роль в ней играет Китай. Пока США с новыми союзниками отступают к топливу прошлого, Пекин позиционирует себя лидером зарождающейся постуглеродной энергетической системы.
Амбиции Китая носят технократический характер: укрепить легитимность режима, захватить отрасли будущего. И Пекин доминирует во всех звеньях зеленой промышленной цепочки. По данным Международного энергетического агентства, он контролирует более 90% мировой переработки редкоземельных металлов и 94% производства постоянных магнитов, которые нужны для электродвигателей и ветряных турбин. Доля Китая в производстве солнечных панелей превышает 80%. Он производит более 70% всех аккумуляторов для электромобилей. И обеспечивает свыше 70% мирового производства самих электромобилей. 9/10 инвестиционного роста Китая в 2025 году пришлись на сектор зеленой энергетики. Страна отвязала этот рост от западного спроса. Около 47% китайского экспорта зеленых технологий теперь идет на развивающиеся рынки. Китай стал незаменимым партнером для стран Глобального Юга, от Африки до Латинской Америки. Используя авторитарное государство развития, Китай менее чем за поколение превратился из главного экологического злодея мира в гегемона зеленых технологий.
Сторонники "Зеленой Антанты" часто говорят: экологическая модернизация — это императив. Без нее планету не сохранить. Но дело не только в экологии. Зеленые технологии обладают фундаментальными термодинамическими преимуществами. Ископаемое топливо требует огромных энергетических потерь при добыче, переработке и транспортировке. Для большинства наземных применений электромобили уже функционально превосходят двигатели внутреннего сгорания. Они проще в производстве и обслуживании. Предельная стоимость зеленой энергии уже ниже, чем у ископаемого топлива, и это без учета экологических издержек. Даже скептики признаю́т: в сферах генерации и транспорта "зеленые" технологии выигрывают.
© AP Photo / Michael Sohn
Солнечные панели и ветряная электростанция
Евросоюз пострадал от зависимости от российского природного газа, а теперь столкнулся с новой угрозой — зависимостью от воинственных Соединенных Штатов. США к тому же держат на европейской земле десятки тысяч военнослужащих. У Европы есть сильный стратегический стимул присоединиться к "Зеленой Антанте". Логика такого союза прагматична: Европа предоставляет обеспеченные рынки, Китай — промышленную мощь. То же самое относится к Индии и Японии, четвертой и пятой экономикам мира, которые импортируют бо́льшую часть необходимой им нефти.
Проблема в другом. Присоединение к этому блоку — не просто торговое соглашение, но фактически вступление в иерархическую систему под руководством Пекина. Китай обеспечил себе солидный отрыв в сфере генерации зеленой энергии и транспортных систем. Возможно, это лидерство непреодолимо. Любая страна, стремящаяся к "зеленому" развитию, вынуждена принимать китайское оборудование и стандарты. С этой точки зрения, "Зеленая Антанта" может превратиться в то, что Джоэл Уэйнрайт и Джефф Манн назвали "Климатическим Левиафаном". Глобальная система, где климатическая угроза служит лишь предлогом. Настоящая цель — установление нового командного господства. Тех, кто входит в эту систему, ждет технологическая зависимость и риск политического шантажа со стороны Пекина, глубоко нелиберального и националистического режима.
Переход от либерального международного порядка к новой экологической холодной войне ставит жестокий выбор перед державами, которых Карни назвал средними. Группа разнородная: как богатые устоявшиеся государства (Канада, Франция, Япония), так и зарождающиеся гиганты (Бразилия, Индия, Индонезия). Их выбор — нелиберальная дилемма: либо зависимость от блока милитаристских нефтяных держав, чьи технологии ведут планету к экологической гибели, либо покорность лишь набирающему силу пекинскому Левиафану.
Холодная война прошлого была во многом схваткой за "умы и сердца" постколониального мира в борьбе экономических моделей. Новая эра — это схватка за уклад средних держав, за инфраструктурный и энергетический каркас их грядущего. В отличие от идеологической верности, энергетическая инфраструктура инертна. Выбор природного газа для сетей, двигателей внутреннего сгорания для дорог и нефтехимии для промышленности делает разворот непомерно дорогим. То же верно и для выбора в пользу "зеленого" государства. В обоих блоках это понимают и используют как оружие.
Ось нефтяных государств применяет энергию как рычаг в двух направлениях. На внутреннем — США и страны Залива превращают дешевое ископаемое топливо в инструмент политической зависимости. Речь о доступе к энергии в обмен на инфраструктурную привязку. Саудовская Аравия по желанию обрушивает рынок, сбивая цены в момент, когда зеленые альтернативы становятся конкурентными, и убивая инвестиции в электрификацию ценозависимых экономик.
На внешнем фронте нефтяные государства используют энергию как орудие принуждения против самой Зеленой Антанты: угрозы перебоев, ценовые манипуляции, дестабилизация зависимых от ископаемого топлива стран переходного периода. Европа, которая даже после разрыва с Россией сохранила привязку к сжиженному природному газу, остается под таким ударом крайне уязвимой.
Зеленая Антанта, в свою очередь, с не меньшей осознанностью использует доминирование в чистой энергетике. Контроль над солнечными панелями, литий-ионными батареями, цепочками поставок электромобилей и переработкой редкоземельных металлов дает Пекину инфраструктурный захват любой страны, модернизирующей энергетический уклад. Рычаг здесь — не обвал цен, а стандарты, совместимость и зависимость. Страна, завязавшая сети на китайских инверторах, дороги — на китайских электромобилях, а управление — на китайских цифровых системах, уже присоединилась к Антанте, хотела того или нет.
Хотя рупоры режима это отрицают, Китай также будет использовать доступ к зеленому финансированию и технологическим трансферам как дипломатическую валюту. Он станет поощрять тех, кто выстраивается в фарватер, и блокировать сотрудничество для тех, кто слишком заметно склоняется в сторону Оси. Более того, для таких стран, как Германия, Япония и Южная Корея, обмен нефтяной гегемонии США на китайскую зеленую не только противоречит давним идейным и этическим обязательствам в области демократии и прав человека, но и грозит обескровить и без того шаткую промышленную базу.
Ключевой вопрос для средних держав: возможна ли еще подлинная независимость, или физика энергетической инфраструктуры вынудит их к выбору? Совместимость сетей, системы финансовых расчетов, оборудование, обслуживающее инфраструктуру, и углубляющиеся инвестиции в человеческий капитал — все будет подталкивать к принятию решения в ту или иную сторону. Эскалация геополитического давления удорожает политику балансирования, но одновременно усиливает и стимул для таких держав выкраивать собственное пространство между двумя блоками.
Назовем это новым движением неприсоединения.
Движение неприсоединения зародилось на Афро-Азиатской конференции в Бандунге (Индонезия) в 1955 году и было официально оформлено в Белграде (Югославия) в 1961-м. Его возглавляла легендарная пятерка: Гамаль Абдель Насер из Египта, Кваме Нкрума из Ганы, Джавахарлал Неру из Индии, Сукарно из Индонезии и Иосип Броз Тито из Югославии. Эти лидеры искали "средний путь" для государств, только что освободившихся от колониальных оков и не желавших быть втянутыми в бинарное безумие холодной войны.
Главной целью движения было содействие экономическому сотрудничеству между постколониальными странами как альтернативе экономической зависимости либо от СССР, либо от США. Их миссия была в равной степени психологической и политической. А именно требование достоинства, самоопределения и того, что Джулиус Ньерере из Танзании называл "позитивным нейтралитетом", который не позволил бы превратить их территории в простой театр для прокси-войн сверхдержав.
Первоначальное движение неприсоединения было посвящено сохранению идеологической и экономической автономии, а новая группировка будет касаться скорее инфраструктурного неприсоединения. В отличие от первого движения, которое возглавляли бедные постколониальные государства, сегодняшние средние державы обладают значительным дипломатическим, военным и экономическим потенциалом. Ресурсы позволяют им выстраивать коалиционные дипломатические объединения, способные обходить традиционные, дряхлеющие институты — Международный валютный фонд, Организацию Объединенных Наций или Всемирную торговую организацию. Соглашение о зеленой энергетике и торговле между Чили, Новой Зеландией и Сингапуром или договоренность производителей полезных ископаемых между Бразилией и Индией не нуждаются в благословении великих держав и не подчиняются арбитру-гегемону.
Материальная специфика перехода также дает некоторым средним державам формы рычага, недоступные в эпоху первой холодной войны. Поскольку модель зеленого государства требует огромных объемов критически важных полезных ископаемых (лития, кобальта, редкоземельных металлов), страны, богатые этими ресурсами, превращаются в ключевой стратегический приз. Бразилия, Индонезия и Казахстан, обладающие в равной мере как углеводородами, так и минералами, необходимыми для зеленых технологий, успешно проводят политику многовекторности, привлекая инвестиции от обоих блоков и стравливая Пекин с Вашингтоном для максимизации собственной национальной автономии.
© AP Photo / Cliff Owen
Газовый терминал в США
Стратегии, которые средние державы применяют в другой сфере геостратегического соперничества США и Китая, а именно в области ИИ и вычислительных технологий, дают представление о том, как может выглядеть инфраструктурное неприсоединение. Вместо того чтобы брать готовую технологическую "сборку" у той или иной сверхдержавы, многие средние державы прокладывают самостоятельный путь. Вьетнам, например, разрабатывает собственные инстанции ИИ, не привязываясь исключительно к американскому или китайскому оборудованию. В Африке предприниматели занимаются "алгоритмическим сшиванием" и соединяют китайское оборудование с западным ПО для создания локальных решений, которые не контролируются в полной мере ни одной из сверхдержав. Индия также развивает собственную модель суверенитета в сфере искусственного интеллекта.
То, что делает это новое неприсоединение структурно иным по сравнению с предшественником, выходит за рамки материальной специфики инфраструктуры. Различие заключается не только в больших возможностях стран-участниц, но и в их коллективной готовности использовать многосторонние институты как инструмент, а не относиться к ним с пиететом. В свое время движение неприсоединения опиралось главным образом на систему ООН: лоббирование, петиции, принятие резолюций на площадках, подконтрольных великим державам. Нынешние средние державы создают альтернативную архитектуру. Расширение БРИКС, усиление дипломатического влияния Ассоциации государств Юго-Восточной Азии и умножение региональных банков развития — все это свидетельствует об общем понимании. Сложившийся порядок, основанный на правилах, проектировался под конкретную расстановку сил и для нее, но эта расстановка ушла в прошлое.
Задача этих стран — не свержение системы, а ее обход. Для этого выстраиваются двусторонние валютные свопы, региональные соглашения по цепочкам поставок и механизмы технологического обмена, позволяющие уменьшить зависимость от рычагов влияния любой из сверхдержав. Новому движению будет, скорее всего, недоставать формального секретариата или учредительной хартии; целостность будет проистекать не из идеологической солидарности, а из общего прагматического интереса в сохранении свободы маневра.
Как и первое движение неприсоединения, сегодняшние средние державы не свободны от глубоких внутренних разломов. По одну сторону — нефтепроизводители, заинтересованные в высоких ценах, по другую — страны энергоперехода, для которых энергетическая безопасность — вопрос выживания. Именно это противоречие способно стать ахиллесовой пятой нового движения. Первое движение неприсоединения неоднократно давало трещины именно по этим линиям материальных интересов: между экспортерами сырья и производственными экономиками, между странами, привлекавшими иностранные инвестиции, и теми, кто делал ставку на импортозамещение. Нынешняя конфигурация воспроизводит те же противоречия.
Ангола или Нигерия, чьи государственные доходы по-прежнему сильно зависят от экспорта углеводородов, имеют принципиально иные стимулы, чем Бангладеш или Кения. Траектории развития последних зависят от доступного и надежного электричества, а их население остро уязвимо перед климатическими потрясениями. Первые имеют все основания тихо смыкаться с блоком нефтяных государств, продлевая эру ископаемого топлива, которая обеспечивает их финансовое выживание. Вторым нужны технологии и финансы блока "зеленых" государств — даже если они тяготятся зависимостью, которая к этому прилагается.
Это не те разногласия, которые можно загладить дипломатическими коммюнике. Здесь сталкиваются подлинно несовместимые материальные интересы, и любая новая коалиция неприсоединившихся будет вынуждена либо постоянно управлять ими, либо рисковать той самой внутренней разнородностью, которая и выхолостила движение-предшественник. Наиболее вероятный исход — фрагментированный ландшафт коалиций, объединенных конкретными вопросами. Страны будут группироваться вокруг общих интересов в ценообразовании на полезные ископаемые, климатическом финансировании или доступе к технологиям, так и не сложившись в полноценный третий полюс.
В итоге выбор для средних держав сводится к тому, какую модернизацию они хотят для себя. Блок нефтяных государств предлагает обращенную в прошлое, углеродоемкую модель. Это мир, где слабые и малые подчинены сильным и крупным, энергетическое изобилие служит инструментом политической торговли, дешевая нефть покупает лояльность, а инфраструктурная привязка через тысячи контрактов медленно закрывает будущее.
У Зеленой Антанты под руководством Китая есть что предложить — и формально это выглядит более прогрессивным. Речь идет об устремленной в будущее, постуглеродной модели, которая всерьез учитывает физические ограничения нагревающейся планеты. Но и у этой модели есть темная сторона. Речь о потенциальном подчинении национальной инфраструктурной самостоятельности цепочкам поставок с центром в Пекине — там одна форма зависимости просто сменяется другой. Налицо стратегическая бездна: выбирать между агрессивным, дряхлеющим прошлым или выверенным, неототалитарным будущим.
Что делает этот момент исторически уникальным, так это то, что выбор не носит преимущественно идеологического характера. Первая холодная война была состязанием между конкурирующими теориями об устройстве человеческих обществ — демократия против коммунизма, рынки против плана, свобода личности против коллективной мобилизации. Новая холодная война пересекает все эти категории. Авторитарные нефтяные государства и номинально демократические страны спокойно уживаются в одном блоке. Китайский зеленый авторитаризм и европейский климатический либерализм конкурируют внутри одной потенциальной Антанты. Организующая ось — не политическая философия, а инфраструктурная реальность: кто контролирует энергию, полезные ископаемые и технологии, на которых держится современность.
Если новое движение неприсоединения сложится, его источником вдохновения станет не солидарность эпохи Бандунга и не идеология третьего мира. В основе окажется ледяной прагматизм плюрилатеральных клубов по закупке полезных ископаемых и технологическое сшивание. Главный актив нового движения — сама материальность перехода. Литий под аргентинскими солончаками, никель-кобальтовый проект Калгурли в Австралии, редкоземельные металлы, рассредоточенные по Индонезии и Казахстану, дают средним державам форму рычага, которой у постколониального движения неприсоединения никогда не было. Главная уязвимость, как на собственном опыте убедилось первое движение, — внутренний разлом. Непримиримое противоречие между нефтепроизводителями, чье финансовое выживание зависит от продления эры ископаемого топлива, и странами энергоперехода, чье будущее развитие зависит от ее завершения.
Речь Карни в Давосе о кончине старого порядка была не панихидой. Скорее, признанием: либеральный международный порядок, основанный на правилах, — та приятная выдумка из юридических норм и институционального пиетета — уже сожжен дотла. И вопрос теперь не в том, как его восстановить, а в том, как выживать в его отсутствие. Средние державы — та плавильная печь, где будет выкован ответ. Их успех зависит от того, смогут ли они превратить минеральное богатство, демографический вес и выстраданный дипломатический потенциал в подлинный третий путь. Путь, который отвергает и планетарное экологическое самоубийство, предлагаемое осью нефтяных государств в обмен на дешевую энергию, и инфраструктурную зависимость от Зеленой Антанты.
