Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Конфликты на Украине и в Иране ломают существующие военные модели, отмечает в интервью Le Monde профессор Оливье Шмидт. ИИ до неузнаваемости изменил самые основы военной науки.
Гайдц Минасян (Gaïdz Minassian), Жан-Филипп Реми (Jean-Philippe Rémy) и Элиз Венсан (Elise Vincent)
Оливье Шмитт — профессор Института военных операций Академии обороны Дании. Он занимается вопросами европейской безопасности и современными военными операциями. Автор книги "Готовиться к войне. Стратегия, инновации и военная мощь в современную эпоху" (PUF, 2024).
Какие технологические новшества несет война, начавшаяся 28 февраля 2026 года между США и Ираном? Был ли пройден качественный рубеж?
Разницу создает не какая-то одна технология, а интеграция нескольких в рамках единой операционной архитектуры. У американо-израильской стороны этот рубеж пройден.
Почти 900 ударов за двенадцать часов — это планирование на основе искусственного интеллекта, интеграция спутниковых данных в реальном времени и массовое применение дешевых автономных дронов. Задача: перегрузить иранскую ПВО и открыть "окна" для ударов более сложных платформ. Новизна — в эффективности комбинации: ИИ для наведения, дроны, высокоточные удары, космическая разведка. Впервые в таком масштабе наблюдают то, что стратеги называют "массовой точностью".
Иран показывает: технологически уступающий противник способен наносить огромный экономический и политический ущерб. Эта "доступность разрушительной силы" — следствие быстрого распространения технологий двойного назначения. Гораздо больше игроков — не только государственных — получают доступ к серьезной огневой мощи. И если они применяют эти средства в рамках грамотной военной стратегии, то добиваются важных политических результатов.
Качественный рубеж в интеграции систем пройден. Но основы остаются: устойчивость Ирана показывает, что технологическое превосходство не ведет автоматически к политической победе.
Какие уроки можно извлечь из операций в Иране и Венесуэле?
Это два разных случая. В иранской операции Израиль продемонстрировал способность к дистанционному принуждению, комбинируя высокоточные удары, диверсии, кибератаки и тайные операции, чтобы оказывать давление на режим. Насколько я понимаю, речь шла о контроле эскалации: "Мы не хотим, чтобы у вас было ядерное оружие. Это станет новой ступенью эскалации".
Венесуэльский случай больше напоминает имперскую логику. Здесь речь не просто о принуждении ("перестаньте делать то-то"), а о смене политической системы через захват лидера враждебной страны. Цели разные: Израиль в Иране пытался держать эскалацию под контролем, Вашингтон в Венесуэле хотел изменить политическую ситуацию в свою пользу.
В начале года Гренландия оказалась в центре кризиса. В чем геополитическая и военная значимость этого события?
Геополитически Гренландия связывает Северную Атлантику с Арктикой. Через нее проходят самые короткие воздушные и морские маршруты между Северной Америкой и Евразией. Таяние льдов облегчит доступ к региону и морское сообщение. Потенциально важны и ресурсы — особенно редкоземельные металлы, но их добыча остается дорогой. Главное — позиционное преимущество: Гренландия позволяет следить за проходом судов или контролировать его. В военном плане для американцев ключевой объект — Питуффик (бывшая Туле), база раннего предупреждения и противоракетной обороны в системе NORAD.
Проект "Золотой купол" — система ПРО, которую анонсировал Трамп, — делает Гренландию идеальным местом для размещения радаров и датчиков. Коротко: геополитический интерес — это стратегический контроль между Евразией и Северной Америкой. Военный же интерес — американская противоракетная оборона.
С военной точки зрения, мы живем в переломный момент?
Для Запада — да. Мы выходим из периода экспедиционных операций — относительно комфортных, потому что не было борьбы за господство в воздухе или на море. Это действительно поворот. Но основы военных операций — внезапность, моральный дух, командование, неопределенность боя — никуда не делись.
Какие главные военные инновации можно выделить?
Происходят важные тактические изменения. Массовое развертывание дронов и искусственного интеллекта для координации подразделений — новшество, которое все пытаются внедрить. Еще одно — широкое распространение возможностей дальних ударов. Некоторые аналитики говорят об эре "массовой точности". Тактическая и оперативная сложность растет, но сама логика ведения операций, которую мы используем уже 75 лет, остается почти той же.
Что сегодня толкает мир к конфликтам? И что изменилось?
Наблюдается несколько динамик. Во-первых, смена баланса сил в международной системе. Все больше государств готовы решать свои политические проблемы силой. Плюс развал контроля над вооружениями и кризис международных институтов. Все это признаки того, что сила снова стала главным аргументом. Одновременно множатся способы вести операции ниже порога открытого конфликта: экономическое принуждение, диверсии, кибероперации, дезинформация. Это двойная динамика: возвращение силы как главного аргумента и расширение инструментов для создания трений и раздражения.
Есть и ускорители — политическая уязвимость некоторых государств (например, в Африке южнее Сахары, особенно в Сахеле) и последствия изменения климата. Их значение будет расти. Эти уровни переплетаются: возвращение силовой конкуренции; ускорители (слабость государств и климат); умножение инструментов для создания "раздражителей" между странами.
Можно ли вернуться к миру, похожему на тот, что был после 1945 года?
Если система вновь стабилизируется, это будет непохоже на послевоенный период. Тогда память о Второй мировой войне сдерживала международных игроков. Существовала фактическая биполярность — ОВД против НАТО. У западных стран был период послевоенного роста. Эта комбинация создала форму стабильности, известную как холодная война. Хотя в странах Глобального Юга погибли миллионы, в Европе война оставалась холодной, а столкновения шли на периферии чужими руками.
Сегодня структура международных отношений иная. Мы наблюдаем ядерную мультиполярность, а это требует новых механизмов управления. Китайско-американская конкуренция будет определяющей, но она не похожа на биполярность холодной войны. Сейчас государства сближаются то с Китаем, то с США — иногда с обеими странами одновременно — в зависимости от своих интересов. Мы уходим от жесткой биполярности к гибкости: даже средние державы теперь могут лавировать в выборе союзников.
Какова роль ядерного сдерживания в этом контексте?
Для крупнейших игроков ядерное сдерживание сохраняет важную роль — особенно в отношениях США и Европы с Россией. Главное изменение — появление новых ядерных игроков, прежде всего в Азии. Речь об Индии, Пакистане, Китае (который активно наращивает ядерный арсенал) и Северной Корее. Это создает динамику, невиданную в годы холодной войны, когда два блока сдерживали друг друга. Сегодня, особенно в Азии, речь идет о сдерживании нескольких игроков одновременно. Если вы Индия, вы должны сдерживать и Пакистан, и Китай, и, возможно, Северную Корею. Посылать сигналы нескольким адресатам, чтобы их не истолковали превратно, становится все сложнее. В этом и заключается вызов: переосмыслить ядерное сдерживание в эпоху ядерной многополярности.
Часто говорят о "третьем ядерном веке" — мол, ядерное сдерживание больше не работает как прежде. Вы согласны?
Риск всегда есть. Чем больше ядерных игроков и чем больше способов вести конфликт ниже порога открытой войны, тем выше риск эскалации. Во времена холодной войны это называли парадоксом стабильности и нестабильности. Ядерное сдерживание работало надежно — стороны боялись прямого удара. Но именно поэтому вся энергия соперничества уходила в обычные войны через посредников. Так что ядерный уровень был стабильным, а обычный — нет. Теперь эта динамика затрагивает уже не два блока, а множество разных "лагерей".
