Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Оцифровка архива членов НСДАП вызвала резонанс среди немецких политиков, пишет Spiegel. Депутаты и экс-министры ищут следы предков в партийных документах. Они признаются: неожиданные находки поменяли их взгляд на прошлое семьи.
Анна Райман (Anna Reimann), Кристиан Теевс (Christian Teevs) и Северин Вайланд (Severin Weiland)
Изучение картотеки членов НСДАП всколыхнуло и ряды политиков. Вот что рассказывают о своих семьях бывшие члены правительства Ренате Кюнаст и Карл Лаутербах, а также вице-президент бундестага Бодо Рамелов.
Журнал SPIEGEL оцифровал миллионы партийных билетов НСДАП. Теперь не только читатели ищут в этом архиве своих родственников, вступивших в партию. Прошлое собственных семей волнует и немецких политиков: как действующих депутатов бундестага, так и тех, кто уже ушел в отставку.
SPIEGEL обратился к некоторым из них. Одни не нашли родственников в картотеке, другие — напротив, обнаружили совпадения, однако предпочли не разглашать результаты своих поисков в СМИ, в том числе из уважения к другим членам семьи.
Трое политиков решили рассказать о своем опыте поиска: экс-министр защиты прав потребителей, продовольствия и сельского хозяйства Ренате Кюнаст (партия "Зеленые"), бывший министр здравоохранения, а ныне депутат от Социал-демократической партии Германии Карл Лаутербах, а также вице-президент бундестага и бывший премьер-министр Тюрингии Бодо Рамелов (партия "Левые").
"Эта находка не стала для меня шоком, но все же меня это задело и с тех пор не дает покоя", — говорит Ренате Кюнаст о результатах своего поиска. Политик из партии "Зеленых" и юрист, которая с весны 2025 года больше не является членом бундестага, только сейчас узнала, что ее отец был членом НСДАП.
Мы публикуем полный текст комментариев, записанных SPIEGEL и одобренных самими участниками беседы.
Ренате Кюнаст
Я почти сразу воспользовалась инструментом SPIEGEL, поскольку меня давно занимал вопрос, был ли кто-то из моих предков членом НСДАП. Однако поиск оказался нелегким. Я ввела имя своего отца, Вилли Кюнаста, его дату рождения, год рождения — 1914. Результат не заставил себя ждать. Он вступил в партию 1 мая 1933 года, то есть через несколько недель после ее прихода к власти.
Эта находка не стала для меня шоком, но все же меня это задело и с тех пор не дает покоя. Когда из неопределенности появляется ясность, наступает новый виток размышлений. Я продолжила поиски и нашла также его старшего брата, который вступил в партию в 1937 году. Эта информацию меня очень взволновала, и теперь я говорю об этом с мужем, с друзьями. Я также искала информацию о своей матери, о ее братьях — но ничего не нашла.
Мне 70 лет, я отношусь к поколению, которое занималось изучением нацистского прошлого, потому что мы хотели знать, чем занималось поколение наших родителей в то ужасное время.
В 1980-х годах я вместе со своей коллегой по партии "Зеленых" Хильде Шрамм, дочерью Альберта Шпеера, рейхсминистра вооружения Гитлера, начала работу в Берлинском парламенте по расследованию деятельности нацистской судебной системы. В бундестаге к нам присоединилась еще одна наша коллега по партии "Зеленых" Антье Фолльмер. Нашей целью было обеспечить сохранность архивов рейхсгау (округа в нацистской Германии — прим. ИноСМИ) до начала уголовных процессов над преступниками и их пособниками. Никаких судебных разбирательств не было, не говоря уже о вступивших в силу приговорах. Вместо этого мы наблюдали кадровую преемственность даже в министерстве юстиции и в ведомстве канцлера. В расследовании нам помог Инго Мюллер, автор книги "Страшные юристы". Перед нами возвышалась стена.
После войны в нашей семье, как и во многих других, было принято молчать. Я часто слышала, как тяжелы были те времена и что мы должны быть благодарны за то, что имеем сегодня. Даже наши родственники в Тюрингии практически вычеркнули из памяти те годы, в том числе историю моего деда, который был арестован советскими войсками через несколько месяцев после окончания войны. О его судьбе ничего не известно.
В те времена часто можно было услышать такой ответ: "Мы ничего не знали, а если бы и знали, то ничего бы не смогли изменить".
В юности меня это возмущало. Я хотела относиться к этому по-другому, да и сейчас хочу. Тогда я осознала, что не могу оставаться в стороне. Вот почему я не стесняюсь публично говорить о членстве моего отца в НСДАП. Чтобы переосмыслить прошлое, нужно понимать, что именно произошло, иначе все сводится лишь к лицемерию.
Тем не менее я понимаю, когда другие поступают иначе, ведь это глубоко затрагивает семейную историю и не оставляет никого равнодушным: как бы ты поступила на его месте? Почему твой отец вступил в партию? Был ли он убежденным нацистом? Я не знаю.
Мой отец, который вырос на ферме в Тюрингии, был властным человеком. Так его воспитали. Сейчас я задаюсь вопросом, спрашивала ли я его, будучи юной девушкой, о членстве в НСДАП. Скорее всего, нет, ведь тогда он, вероятно, дал бы мне затрещину, которую я бы точно запомнила.
У нас дома следовали принципу, характерному для многих семей: мы ничего не знали. При этом у нас сохранились фотографии, сделанные моим отцом, на которых запечатлено вторжение вермахта в Судетскую область в 1938 году. Он прошел обучение на автомеханика, позже поступил на службу в рейхсвер и затем стал водителем генерала Георга-Ганса Райнгардта. На одной из фотографий можно увидеть ликующих людей, а дома украшены флагами со свастикой. Гордился ли он этим?
Аннексия Судетской области Чехословакии нацистской Германией
Даже в ГДР — мои родители, которые после войны жили в Западной Германии, поддерживали связь с родственниками в Тюрингии — прошлое замалчивалось. Моя тетя была секретарем Социалистической единой партии Германии и отвечала за несколько деревень, но она никогда не рассказывала мне о нацистском прошлом моего отца. Снова только молчание. От одной диктатуры к другой — еще одна глава в нашей общей истории.
Эта находка пробудила во мне много воспоминаний. Я задаюсь вопросом: что было бы, если бы я узнала о членстве моего отца в партии еще при его жизни? Он умер в начале 1995 года.
Однако надо ответить на главный вопрос: что делаю я, что делаем мы сегодня? Чтобы нам не приходилось молчать от стыда, когда нас об этом спросят.
Карл Лаутербах
Я ввел данные о своих дедушках и бабушках и с облегчением убедился, что мне говорили правду: никто из них не вступал в НСДАП.
Отца моей матери преследовали из-за его инвалидности, и поэтому в нацистскую эпоху ему не позволяли жениться на моей бабушке. Из-за этого моя мать родилась вне брака, и в школе к ней относились предвзято. Ее отец открыто критиковал национал-социалистов и был очень смелым человеком.
Тем не менее, в картотеке я обнаружил запись о своем двоюродном деде — брате моей бабушки, который вступил в НСДАП еще в мае 1932 года.
Это очень рано, поэтому его считали "старым бойцом", и, вероятно, он подверг себя определенному риску еще до прихода нацистов к власти.
Мой двоюродный дед после войны прошел денацификацию и сделал карьеру в полиции в Вуппертале. Он был убежденным нацистом, из-за чего конфликтовал с моей бабушкой и ее семьей. Я рад, что документы подтверждают то, что мне рассказывали родители.
На мой взгляд, существование этого инструмента, — это просто замечательно. При этом мне интересно, почему доступ к документам не был открыт раньше. Это очень помогло бы мне: я бы с удовольствием обсудил с мамой то, что о нашей семье можно узнать из картотеки.
Бодо Рамелов
Я считаю, что прозрачность, которая появляется благодаря доступу к документам членов НСДАП, очень важна. Не для того, чтобы задним числом судить людей, а для того, чтобы помнить и разбираться в истории своей семьи.
Впрочем, я и раньше знал, что мой дед был одним из первых членов НСДАП, а моя мать — одной из первых участниц Союза немецких девушек. Я всегда открыто говорил об истории своей семьи, потому что с ней связаны и мои личные переживания.
Несмотря на всю боль, я в то же время благодарен за то, что вырос в семье, где об этом говорили открыто, где я мог задавать вопросы. Именно в этом заключается эта двойственность. Мой отец с первого до последнего дня войны был солдатом на фронте, и в детстве я спросил его, убивал ли он кого-нибудь.
Он рассказал, что застрелил русского, не дав тому застрелить себя. Отец говорил, что это его всю жизнь мучило.
Отец умер у меня на руках, когда мне было одиннадцать. Мы были дома вдвоем.
Мой дед, как я уже говорил, рано вступил в НСДАП (кажется, в 1929 или 1930 году), но скорее потому, что, оставаясь верным императору, он надеялся найти в партии нечто, что придаст жизни порядок, а уж точно не потому, что был убежденным фашистом. И уж тем более не потому, что был участником сопротивления.
Однако и в его истории есть нюансы: например, он отказался поджечь синагогу в нашей деревне во время Хрустальной ночи 1938 года, за что был наказан. На следующий день другие синагоги все же подожгли.
© Фото : Public domain
"Хрустальная ночь", прошедшая в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года
Чтобы узнать больше о моем отце, 12 февраля 2026 года я отправился в архив военных преступлений Баден-Вюртемберга в Людвигсбурге и попросил провести поиск по его имени. Мы ничего не нашли. Пребывание там вызвало у меня сильное чувство смятения: в архиве хранится 1,8 миллиона карточек с данными о преступлениях, местах их совершения и людях, совершивших злодеяния, которые так и остались безнаказанными.
Мне также известно, каково это — ждать писем, документов, которые проливают свет на то, как ты сам или твоя семья жили при тоталитарном режиме.
Я ведь из семьи, которая разделилась между Западом и Востоком. В 80-е годы я искал родственников в деревне в ГДР, откуда происходила моя семья, и пытался восстановить нашу историю. Я был уверен, что министерство государственной безопасности, то есть Штази, завело на меня досье. Я запросил эту информацию, но ничего не нашел.
