Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Турция углубляет сотрудничество с Россией в ядерной сфере и рассматривает полноправное членство в ШОС, пишет infoBRICS. При этом страна сохраняет место в НАТО и укрепляет связи с тюркскими государствами. Напряжение на всех направлениях растет, но Анкара не намерена что-то менять.
Уриэль Араужо (Uriel Araujo)
Анкара углубляет сотрудничество с Россией в ядерной сфере и рассматривает возможность полноправного членства в ШОС, при этом сохраняя членство в НАТО. Многосторонняя стратегия Эрдогана также включает расширение тюркской повестки дня. В результате Турция выстраивает сложный геополитический баланс между Западом, Евразией и собственными региональными амбициями.
В последние дни президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган сделал ряд заявлений, которые ясно показывают изменение позиции Анкары. По его словам, отношения с Россией достигли "наивысшего уровня", а Москва и Анкара активно обсуждают новые проекты в ядерной сфере.
Одновременно Эрдоган подтвердил готовность Турции рассмотреть возможность полноправного членства в Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) — возглавляемом Китаем и Россией объединении в сфере безопасности, которое он назвал "восходящей звездой".
Эрдоган подчеркивает, что все это не означает "отворот" от Запада, а является частью "всестороннего видения", призванного усилить влияние Турции в мире. Однако общий посыл достаточно ясен: Анкара расширяет свои связи с Евразией, одновременно сохраняя за собой место в системе западных альянсов.
Эти шаги вписываются в более широкую стратегию многовекторной внешней политики Турции. Подобно Индии, которая, оставаясь полноправным членом ШОС, одновременно укрепляет связи с США и QUAD, участвует в БРИКС и поддерживает отношения с Россией и Китаем, Анкара также давно стремится сохранять открытыми сразу несколько направлений внешней политики.
Несмотря на членство в НАТО, Турция сохраняет тесные отношения с Москвой в энергетике, торговле и по вопросам Сирии. Дополнительную напряженность создает закупка российских С-400. Все это уже не первый год вызывает споры внутри западного альянса о том, какое место Турция занимает в его стратегии, особенно с учетом ее политики в Восточном Средиземноморье и Черном море.
Недавние шаги администрации Дональда Трампа — в том числе обсуждение смягчения санкций и возможных поставок Турции F-35 — показали, насколько позиция Анкары продолжает испытывать сплоченность западного альянса..
Последний поворот в евразийской политике Турции ставит более острый вопрос: насколько далеко Анкара готова зайти в своей политике балансирования?
Сегодня Турция одновременно развивает три геополитических направления:
- 1западное — отношения с Соединенными Штатами и Европой в рамках НАТО;
- 2евразийское — сотрудничество с Россией, Китаем и ШОС;
- 3тюркское — укрепление связей с Азербайджаном, Казахстаном, Узбекистаном и Организацией тюркских государств (ОТГ).
Одновременно развивать все три направления — задача, мягко говоря, непростая. Хотя ШОС и не является "евразийским НАТО", в ее деятельности есть важная составляющая, связанная с безопасностью, что может вступать в противоречие с обязательствами Турции как члена НАТО.
До сих пор Анкаре удавалось сглаживать эти противоречия благодаря прагматичной дипломатии, однако возможное полноправное членство в ШОС может сделать эти противоречия гораздо более заметными.
В то же время соперничество Турции с Россией никуда не исчезает. В Черном море Анкара использует положения Конвенции Монтрё, чтобы ограничивать присутствие российских военно-морских сил, одновременно усиливая собственное присутствие в районе Синопа, Самсуна и других объектов дальше на восток.
Морская стратегия Турции, основанная на доктрине "Голубой Родины", также может противоречить интересам России, несмотря на сотрудничество Анкары и Москвы по другим направлениям.
Транскаспийский международный транспортный маршрут (ТМТМ) добавляет еще одно важное измерение: проходя из Китая через Казахстан, Каспийское море, Азербайджан, Грузию и Турцию, он создает альтернативный путь в Европу, обходящий Россию.
Турецкие чиновники и ОТГ продвигают этот маршрут как эффективную альтернативу транспортным путям, нарушенным из-за конфликта на Украине. Для Китая он может стать прямым сухопутным маршрутом в Европу, а для Турции — возможностью укрепить свои позиции в качестве ключевого связующего звена между Западом и тюркским миром.
Однако для Москвы этот маршрут может привести к тому, что часть торговли из Центральной Азии будет проходить в обход традиционных транзитных путей через Россию.
Расширение присутствия Турции в ОТГ также формирует транснациональную сеть, основанную на общей тюркской идентичности. Она охватывает и те регионы, где проживает значительное тюркское население России. Это не означает неизбежного конфликта, но указывает на возможное стратегическое соперничество, которое существует наряду с тесными двусторонними отношениями.
Аналогичные опасения существуют и с китайской стороны. Пекин заинтересован в роли Турции как западного звена Транскаспийского маршрута, а Анкара старается развивать связи с тюркским миром, не вступая при этом в прямую конфронтацию с Китаем. Тем не менее уйгурский вопрос остается потенциальным источником этнополитической напряженности.
Исторически Турция была одним из центров пантюркской солидарности с уйгурами. Сегодня в стране по-прежнему проживает значительная уйгурская диаспора. По мере развития отношений с Китаем Анкара стала занимать более осторожную позицию, однако эта тема остается источником скрытой напряженности и в будущем может вновь выйти на первый план.
Еще одна часть этой картины — напряженные отношения Турции с Европой и НАТО. Споры с Грецией из-за Эгейского моря и Кипра не раз показывали внутренние противоречия внутри альянса. При этом некоторые европейские политики долго воспринимали Турцию скорее как сложного соседа, чем как полноценного партнера. В ответ Анкара стремится укреплять свою стратегическую самостоятельность, а не соглашаться на роль второстепенного игрока.
Некоторые аналитики предостерегают от того, чтобы воспринимать "неоосманизм" как последовательную стратегию возрождения империи. Недавнее исследование Брукингского института, основанное на интервью с турецкими политиками и чиновниками, показывает, что Анкара действует скорее прагматично и сосредоточена на управлении региональной нестабильностью. У этой оценки есть основания. Тем не менее, тюркский регионализм, развитие Транскаспийского маршрута и стремление Турции к многовекторной и самостоятельной политике по-прежнему остаются важными направлениями.
При этом пантюркизм и туранизм по-прежнему остаются заметными течениями в турецком национализме. Их влияние проявляется в политике Анкары в Сирии, Эгейском море, Северном Кипре, Ливии, Казахстане и в целом в Центральной Азии, а в отдельных случаях — в продвижении политики "тюркизации".
Заявление Эрдогана о том, что возможное членство в ШОС не означает отказа от НАТО, хорошо отражает этот многовекторный подход. Однако возможности для такого балансирования не безграничны. Более глубокое участие Турции в евразийских структурах, особенно связанных с вопросами безопасности, будет испытывать на прочность доверие внутри НАТО и его сохраняющееся мышление, сформированное еще в годы холодной войны. Поэтому "турецкий вопрос" в западном альянсе, похоже, никуда не исчезнет.
Географическое положение, энергетические интересы и общая идентичность будут и дальше заставлять Турцию балансировать между различными альянсами. При этом противоречия между ее западным, евразийским и тюркским направлениями, а также сохраняющееся влияние пантюркского национализма, могут создавать напряженность как с Россией, так и с Китаем. Тем не менее поворот Турции в сторону Евразии становится все более заметным.
