Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
The Times представила список ста лучших сериалов XXI века, пишет NYT. Возглавили его "Во все тяжкие", "Прослушка" и "Безумцы". Поражает то, как точно они предугадали смуту, приведшую к краху Соединенных Штатов. Антигерой во всех сериалах — сама Америка.
Стивен Марке (Stephen Marche)
На этой неделе The Times представила список ста лучших сериалов XXI века — по версии значительной группы зрителей и представителей отрасли. Несколько знакомых названий, давно причисленных к пантеону престижного ТВ, возглавили перечень: "Во все тяжкие" — первое место, "Прослушка" — второе, "Безумцы" — третье. (Четвертый колосс, "Клан Сопрано", в список не попал лишь потому, что стартовал в 1999 году.)
Любой перечень великих произведений искусства рисует портрет эпохи, их породившей, — в данном случае эпохи до стриминга, 20 лет назад, когда эфиром правили кабельные каналы вроде HBO и AMC, а Америка мнила себя последней сверхдержавой на земле. Но поражает в этих сериалах не только то, как точно они вторили своему времени, но и то, как точно предугадали смуту, что приведет к нынешнему моменту.
"Клан Сопрано", "Прослушка", "Безумцы" и "Во все тяжкие" — не просто лучшее, что когда-либо рождало телевидение, но настоящие Четыре всадника Апокалипсиса на экране. 200 лет спустя, когда люди захотят понять жизнь в США 2026 года — времени федеральных агентов в масках на улицах, помилований за мзду и лагерей для иммигрантов в духе ГУЛАГа, — им лучше пропустить то, что будет идти по телевидению в тот момент. При всей несхожести завязок — тут мафия, там наркоторговля в Балтиморе, здесь реклама на Мэдисон-авеню 1960-х, а еще учитель химии, ставший наркобароном в Нью-Мексико, — все четыре сериала несли ясные предупреждения о том, куда идет страна, и предупреждения сбылись. В момент выхода критики дружно записали их в престижное телевидение об антигероях. Теперь видно: антигерой у всех один — сама Америка.
В 2008 году "Во все тяжкие" явили два портрета американского упадка. Первый — бедственное положение среднего класса времен финансового кризиса. Хороший человек с приличной работой не может оплатить даже базовую медицину. Посыл: не попади в беду в Америке. Каждый сам по себе.
Но за пять сезонов сериал незаметно, медленно обернулся портретом капиталистического владыки, сорвавшегося с цепи. Сериал был про метамфетамин в американских пригородах, а теперь читается как аллегория материального взлета и духовного падения Кремниевой долины. Как и технологические магнаты, Уолтер Уайт продает вызывающий зависимость продукт, сделанный по запатентованной формуле, через глобальные логистические сети, и это приносит гору денег, настолько большую, что они теряют смысл. Подельник Джесси спрашивает, он в бизнесе метамфетамина или денег, и ответ — ни то ни другое: "Я в бизнесе империи", — отвечает Уайт. Илон Маск не сказал бы лучше. С высоты 2026 года выглядит чуть ли не излишне буквально, что в неустанном стремлении к безнаказанности Уайт объединяется с бандой белых супремасистов.
"Прослушка" куда системнее изображала распад общества. Ее "библия" — подробный замысел и план, написанные до съемок, — сулила, что сериал "будет, в строжайшем смысле, полицейской процедурой", но такой, что поднимает "более широкие универсальные темы: человеческий удел, природу американского города и, собственно, национальную культуру". Дэвид Саймон, один из создателей, до телевидения работал журналистом, а соавтор Эд Бёрнс — детективом убойного отдела. Великая сила "Прослушки" в том, насколько глубоко создатели знали предмет, годами набирая опыт.
В этом сериале прежде надежные общественные институты бьются в агонии и терпят крах. Профсоюзы умирают. Журналистика вырождается под ударами изнутри и снаружи. Полиция превращается в военную силу, гнущую свою линию со все более отчаянной жестокостью против самых беззащитных. За пять сезонов сериал стал не снимком эпохи, а предостережением о разъедающем действии гиперкапитализма, пожирающего общество. При всей жесткой достоверности мир, который предвидела "Прослушка", — это мир, в котором мы живем сейчас.
"Безумцы" с их развязными рекламными воротилами поначалу выглядели славословием американскому оптимизму. Когда говорят о том, чтобы снова сделать Америку великой, вероятно, имеют в виду именно это "снова". Но за картиной воображаемого расцвета Америки открывалась тьма, скрытая в нем. Герой сериала, Дон Дрейпер, — сплошная выдумка: сын проститутки, стащивший чужое имя и начавший новую жизнь, своего рода вывернутый наизнанку Горацио Олджер. Контркультурная критика рекламы, создававшая центральное напряжение сериала, в том, что реклама превращает ценности в лозунги, а чувства — в товары, и как только чувство продано, оно пропадает. "Что такое счастье? — спрашивает Дрейпер на совещании. — Это миг перед тем, как захочется больше счастья".
Сериал закончился тем, что Дрейпер переживает духовный кризис и уходит в калифорнийский Шангри-Ла личностного обновления, где надеется добраться до настоящих чувств. Но обнаруживает, в памятные финальные мгновения, что контркультура — подлинная оппозиция корпоративному потреблению человеческих чувств — всего-навсего хочет купить себе сладкий напиток под лозунгом "Это настоящее". Даже жажда подлинности обращается в товар, упаковывается и идет в продажу. Сделка — единственная реальность, продаются все. Чем не лучшее определение трампизма?
Пожалуй, самый прозорливый сериал — "Клан Сопрано": среди прочего он научил нас сочувствовать гангстеру — вернее, показал, как охотно мы болеем за бандита. За шесть сезонов масштаб зла Тони Сопрано рос и ширился, жестокость становилась откровеннее, а сериал учил: в Америке каждый, даже внутри криминальных семей, тянет одеяло на себя. Он давал критику зарождающегося лицемерия, оправдывающего личный интерес превыше всего, и показывал, как уцелевшие после всей этой жестокости, даже самые богатые, все равно сидят и гадают, отчего так несчастны. Знакомо?
Первый эпизод не предвещал программу, которой суждено определить целую эпоху, а тем более предвидеть другую. В базовом комическом контрасте и игре со стереотипами он смахивал на растянутый перепев фильма "Анализируй это" — мафиози идет к психотерапевту. Но уже на первой сессии с доктором Дженнифер Мелфи Тони сформулировал сверхтему всего сериала: ""Как хорошо добиться чего-то, пройдя от самого низа до самого верха. Я всего добился слишком поздно, знаю. Но в последнее время у меня ощущение, что это начало конца. Все лучшее позади". О чем он? О мафии? О мужском начале? О стране? "Многие американцы, думаю, чувствуют то же", — согласилась доктор Мелфи. 27 лет спустя можно смело сказать: это уже не чувство. Это уверенность.
В книге 1947 года "От Калигари до Гитлера. Психологическая история немецкого кино" критик Зигфрид Кракауэр проследил крах Веймарской республики по ее фильмам, набитым гипнозом, одержимыми мужчинами, секс-манией, преступными властями, униженностью, раздвоением личности, сорвавшимися с цепи технологиями и массовой смертью. Он назвал кино "коллективной душой в действии", потому что его производили и потребляли сообща. Публичные фантазии ловили зарождающуюся реальность.
Возможно, совпадение, но когда Кармела Сопрано в третьем сезоне "Клана Сопрано" приходит к психотерапевту, того зовут доктор Кракауэр. В той сцене — и не уверен, что в истории телевидения есть сцена лучше — героиня едва не вылетает из кабинета. "Можете уйти сейчас, а можете остаться и выслушать, что я скажу, — говорит доктор Кракауэр. Она садится обратно. — Доверьтесь первому порыву и рассмотрите уход от него. Вы никогда не почувствуете себя хорошо. Вы никогда не заглушите вину и стыд". В чем совет? "Заберите только детей, что от них осталось, и уходите".
Кармела мнется. Столкнувшись с затруднительным положением, она не уверена, как осмыслить и дилемму, и собственную соучастие. Доктор Кракауэр говорит ей: "Об одном вы никогда не сможете сказать: "Мне не говорили".
