Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Авторы книги Homo occidentalis в интервью Le Journal du Dimanche рассказали, чем нынешнее поколение западной молодежи отличается от своих отцов и матерей. Разница, на их взгляд, очень существенная — кто-то даже может назвать ее пугающей.
Политолог Жером Фурке и психоаналитик Рубен Рабинович выпустили масштабный труд об антропологическом перевороте, который происходит в западных обществах. Представление о человеке как о должнике предшествующих поколений, ответственном за тех, кто будет жить после него, ушло в прошлое.
Le JDD: Ваша книга* ставит диагноз "новой ментальности Запада". Чем она отличается от прежней? Можно ли указать, когда она сложилась?
Рубен Рабинович: Старая ментальность строилась вокруг ценностей долга, иерархии, вертикали, чувства вины, готовности к самопожертвованию и подавления "я" во имя "мы". Мы перешли к новой ментальности — тому, что психиатр и психоаналитик Шарль Мельман (Charles Melman) называл "новой психической экономией". Эта ментальность текуча и горизонтальна: человек в ней в большей степени подчинен требованиям автономии, удовольствия, наслаждения и отсутствия границ. На смену невротику пришел человек депрессивный. Пустота, одиночество, нестабильность, массовый нарциссизм и зависимое поведение вытеснили скованность, ригидность и внутренний конфликт между желанием и запретом.
Речь идет об антропологическом переломе, который разрушает традиционные структуры западных обществ. Эти структуры веками складывались под влиянием патриархального порядка и христианства с его великими обрядами — крещением, венчанием и погребением. Французская революция, промышленная революция и массовое переселение сельских жителей в города почти не поколебали семейные и социальные устои Франции. Однако с 1950–1960-х годов, то есть всего за несколько поколений, рухнул антропологический фундамент западных обществ.
Жером Фурке: Точно датировать этот перелом невозможно: это длительный процесс, который, кстати, продолжается до сих пор. Его первые признаки заметны, в частности, в конце 1950-х годов в США, когда имена голливудских звезд (Линда, Лиза) обошли по частоте имя Мэри. Во Франции примерно в то же время Брижит (в честь Брижит Бардо), Сильви (Сильви Вартан) и Натали (Натали Делон) потеснили Мари в списке самых популярных имен. С тех пор христианская матрица западных обществ, основанная на патриархальном порядке, неуклонно распадается.
Впоследствии эти перемены затронули два ключевых ритуала христианской матрицы — брак и погребальный обряд. В 1980 году на кремацию приходился лишь 1% похорон во Франции, в 2023 году — уже 43%, а в крупных агломерациях — более половины. В 2022 году традиционные браки составили лишь 54% гетеросексуальных союзов, заключенных за год. На гражданский пакт солидарности (PACS — форма зарегистрированного партнерства) пришлось 46%, то есть почти столько же. И эти тенденции только усиливаются.
— Две характерные черты старой ментальности исчезли: понятия преемственности (или наследия) и послушания — иными словами, сама идея вертикали. В чем конкретно проявляется этот перелом в сфере ценностей?
Ж. Ф.: Пожалуй, на более глубоком уровне под вопросом оказалось само понятие авторитета. В мире бизнеса шесть руководителей из десяти признаются, что скорее промолчат, чем сделают замечание подчиненным, — словно предпочитают уклоняться от любых проявлений власти. Показателен пример студенческих и школьных протестов. Традиционно их сценарий сводился к противостоянию части молодежи и сил правопорядка. Так было, например, в мае 1968 года и во время выступлений против закона Деваке (Loi Devaquet — резонансный французский законопроект 1986 года, реформирующий систему высшего образования, — прим. ИноСМИ) и контракта первого найма (CPE).
Совершенно новое в нынешнем движении то, что мишенью стали сотрудники системы образования: учителя и директора лицеев подвергались нападениям и побоям. Шире говоря, представители власти, которых прежде не трогали, — например, мэры небольших коммун или пожарные, — теперь сталкиваются с нападениями и угрозами. Любопытно в этой связи, что пациенты психологов и психоаналитиков демонстрируют уже не те симптомы, что во времена Фрейда и Лакана. Иерархическое и патриархальное общество старой ментальности держалось на авторитете и порой слишком гнетущем чувстве долга. Оно порождало структурные патологии, например невроз навязчивых состояний. Горизонтальное общество новой ментальности, построенное на идее наслаждения, чаще всего порождает депрессивные и нарциссические расстройства.
"От отца-деспота — к отцу-„лузеру“"
Р. Р.: Насилие и тяга к разрушению присущи человеку с самого раннего возраста. Чтобы в этом убедиться, достаточно увидеть восторг малыша, разрушающего на пляже песочный замок. Разница в том, что прежде это влечение к разрушению подавлялось, сдерживалось и укрощалось. Этот переворот в отношении к авторитету отражается в культуре и поп-культуре, которые, в сущности, есть не что иное, как идеологическая надстройка наших обществ. Образы властного и деспотичного отца из романов Бальзака и Кафки или фильмов Бергмана уступили место отцам-неудачникам. Таков герой Кевина Спейси в фильме "Красота по-американски" (1999). Таковы и Гомер из "Симпсонов" и Хэл из сериала "Малкольм в центре внимания" — два высмеиваемых и инфантильных отца семейства. Отсюда и популярность во Франции таких реалити-шоу, как "Паскаль, старший брат" или "Суперняня". Во времена Фрейда большинство пациентов жаловались на гнет отца. Сегодня в кабинет психолога чаще приходят родители, которым трудно утвердить свой авторитет перед детьми. Что касается исчезновения самой идеи преемственности, то ее хорошо иллюстрирует растущее разнообразие имен.
Традиционно имя выбирали с оглядкой на тех, кто был прежде: в честь святых, крестных, бабушек и дедушек, родителей, а то и великих исторических личностей. Число имен в западных обществах резко выросло: во Франции в 1945 году насчитывалось 2000 различных имен, а в начале 2010-х — более 14 000. Этот взрывной рост свидетельствует о разрыве преемственности и родовой связи. На смену им пришло нарциссическое упоение собственным всемогуществом и иллюзией, будто человек сам себя породил. В более широком смысле это можно связать и с падением рождаемости, которое затронуло все без исключения западные общества. Прежде иметь потомство было само собой разумеющимся, совершенно естественным делом. Сегодня некоторые наши современники порой воспринимают ребенка как обузу.
Ж. Ф.: Задумываясь о детях, современный человек спрашивает себя, как изменится его жизнь, — и это нечто совершенно новое. У части молодого поколения, особенно в крупных западных мегаполисах, на смену желанию стать родителями приходит забота о домашних питомцах как о детях. Животное, окруженное всевозможным вниманием, символически и физически занимает в публичном пространстве место маленьких детей.
— О чем говорит новое отношение к сексуальности? Вы отмечаете парадокс: сексуальные практики становятся все свободнее, однако сексуальная активность заметно снижается, особенно у цифрового поколения…
Р. Р.: Как пишет Шарль Мельман в книге "Человек без тяготения" (L'Homme sans gravité), мы перешли от желания к наслаждению. В основе желания лежит нехватка. При старой ментальности табуированность сексуальности порождала главным образом скованность, ригидность и бессилие, связанные с чувством вины и стыда. При новой ментальности сексуальность превратилась в тотем и порождает скорее сексуальные зависимости и страх оказаться не на высоте. Побочным эффектом становится спад сексуальной активности среди молодых поколений — так называемая сексуальная рецессия. Во Франции доля сексуально неактивных людей в возрасте от 18 до 24 лет (не имевших половых контактов за последние двенадцать месяцев) выросла с 5% в 2006 году до 28% в 2024-м. В Германии она увеличилась с 7% в 2005 году до 20% в 2016-м. Среди молодых американцев от 18 до 29 лет доля воздерживающихся выросла с 8% в 2008 году до 23% в 2018-м. Это очень показательно.
Ж. Ф.: Помимо этого спада молодые жители Запада переживают эпидемию одиночества. Среднее число партнеров у молодых поколений растет, но, как ни парадоксально, о половых контактах они сообщают реже. Все больше молодых людей чередуют периоды одиночества и жизни в паре, моногамные и множественные отношения, сексуальную активность и воздержание. Это часть более широкого явления — молодежи все труднее брать на себя обязательства. Нашей жизнью в каком-то смысле завладел принцип мобильных тарифов: "отказаться можно в любой момент и без штрафа"!
— Замечаете ли вы признаки консервативной контрреволюции — пусть даже пока скрытые — или хотя бы идеологического противотечения? Обратим ли этот процесс?
Ж. Ф.: Описываемый нами homo occidentalis ("человек западный") — это идеальный тип, которому соответствуют далеко не все жители западных обществ. Это можно сравнить с так называемым гранитным хаосом: когда гранит выветривается и рассыпается в песок, отдельные крупные глыбы все же остаются нетронутыми. Точно так же в западных обществах все еще сохраняются замкнутые группы, устоявшие перед переменами.
Эти социологические глыбы — либо остатки христианской матрицы (например, католики-традиционалисты), либо плод иммиграции, связанный с исламом. В силу воспитания и демографической динамики эти социальные группы по-прежнему крепко держатся старой ментальности. Им присущ дух сопротивления веяниям времени: эти люди чувствуют, что их образ жизни и подход к воспитанию детей глубоко расходятся с остальным обществом. Вместо мессианского стремления обращать других в свою веру им чаще свойственно желание замкнуться в семейном кругу, чтобы передать наследие следующим поколениям.
"Искусственный интеллект делает лишь первые шаги"
Р. Р.: Защитный панцирь традиционных (или традиционалистских) религиозных семей разрушается медленнее, но все же разрушается. На приеме любопытно наблюдать, что иудеи, католики и мусульмане зачастую находятся в одной системе координат. Как правило, у них общие тревоги и неврозы, которые роднят их со старой ментальностью: чувство вины, отношения с отцом, поиск идеала, вопросы преемственности и т. д. Однако это не мешает им усваивать элементы новой ментальности. Хотя Библия запрещает татуировки, некоторые молодые католики — убежденные активисты или очень набожные люди — наносят на тело крест или строку из псалма.
Точно так же все больше католиков, в том числе практикующих, выбирают кремацию, хотя Церковь долгое время ее запрещала. Допускать кремацию стали лишь с 1963 года, на волне Второго Ватиканского собора. Еще один пример: ежегодно крестятся 20 000 взрослых и подростков, однако по сравнению с 1980-ми годами мы "потеряли" 240 000 крещений младенцев в год. Безусловно, существует течение, идущее вразрез с новой ментальностью. Но это лишь эффект маскаре — так называют природное явление, когда по поверхности реки против течения катится волна.
Ж. Ф.: Кстати, в США самопровозглашенные лидеры этого нового консерватизма — Дональд Трамп и Илон Маск — сами являются архетипическими (и карикатурными) фигурами новой ментальности. У обоих культ личности, непомерное эго, дети от нескольких союзов, а у Маска еще и невероятные имена детей (Techno Mechanicus, Exa Dark Sideræl, X Æ A-XII).
— Вы показываете, что предвестников новой ментальности следует искать именно в США, прежде всего в Калифорнии. Как далеко зайдет эта антропологическая революция? Не достигла ли она уже своего пика?
Ж. Ф.: Следующим этапом, вероятно, станет разрушение последних гранитных глыб, которые еще сопротивляются новой ментальности. Искусственный интеллект делает лишь первые шаги, и эта технология способна ускорить трансформацию западного человека. Приведу лишь один пример: все больше молодых людей предпочитают изливать душу чат-боту, а не психологу. Многое в том, что касается ИИ, пока остается неизвестным. Я уверен лишь в одном: следующая антропологическая революция снова придет к нам из Калифорнии.
Р. Р.: Последнее поколение, выросшее в символическом универсуме старой ментальности, — это бумеры. Именно они запустили этот процесс — и, как ни парадоксально, остаются последним звеном, которое еще связывает нас с миром вчерашнего дня. Скоро мы осиротеем, лишившись этой системы ценностей.
Беседовал Виктор Лефевр (Victor Lefebvre)
* Homo occidentalis, Jérôme Fourquet et Ruben Rabinovitch, édition Seuil
