Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Немецкий подполковник считает "вводящим в заблуждение" новый закон о военной службе, пишет BZ. Подполковник Брёсдорф считает маловероятным, что в Германии в ближайшие десять лет начнутся боевые действия, и называет солдат "самыми большими пацифистами".
Софи-Мари Шульц (Sophie-Marie Schulz)
Пока политики требуют "боевой готовности", подполковник Тобиас Брёсдорф призывает к трезвости. Беседа о пацифизме, социальной устойчивости и лояльности.
В Германии снова говорят о войне. Громко, резко, с опаской. Такие понятия, как "боеготовность", перекочевали из политических речей в гостиные, ток-шоу и учебные классы. Появление этой темы дает желаемый эффект: все больше людей задаются вопросом, не придется ли стране, десятилетиями жившей в атмосфере уверенности в мире, вдруг снова научиться защищаться. Однако при этом все больше упускается из виду главный вопрос: что это вообще значит?
Более тридцати лет подполковник Тобиас Брёсдорф находится на стыке между армией и обществом — он вырос в ГДР, где государство требовало лояльности.
В беседе с Berliner Zeitung Брёсдорф рассказывает, почему он считает солдат "величайшими пацифистами", почему понимает всех, кто отказывается от военной службы, и почему считает политическую риторику вокруг "нового закона о военной службе" и призыва вводящей в заблуждение.
BZ: Господин Брёсдорф, вы служите в бундесвере более тридцати лет. Что повлияло на ваше личное решение стать солдатом?
Подполковник Брёсдорф: Если говорить коротко, мое детство и юность в ГДР сыграли решающую роль.
В каком смысле?
Я родился и вырос в Мюльхаузене в Тюрингии. С детских лет нам внушали: если ты хочешь что-то от государства, ты должен что-то сделать для государства. После воссоединения Германии эта мысль не давала мне покоя, и после сдачи выпускных экзаменов в 1994 году я задал себе следующий вопрос: что я буду делать с этой вновь обретенной свободой и какой вклад я могу внести, чтобы ее сохранить? В конце концов, я выбрал карьеру офицера, в том числе и из-за возможности учиться в Университете бундесвера. Но в конечном итоге важен другой фактор.
Какой?
Внутренняя мотивация. Без подлинной внутренней убежденности этим путем не пойдешь. А у меня она была.
Были ли периоды, когда вы задавались вопросом, действительно ли это правильное решение?
Да, были. Во время учебы на факультете государственных и социальных наук в Университете бундесвера в Мюнхене я очень глубоко изучил систему и, прежде всего, познакомился с ее слабыми сторонами. И это заставляет задуматься: действительно ли я хочу взять на себя постоянную ответственность за это? Оглядываясь назад, могу сказать, что это был очень сложный период. Тогда я не был уверен, действительно ли хочу стать профессиональным военным.
Когда вы говорите о "слабых сторонах" системы, что конкретно вы имеете в виду?
После воссоединения у меня был идеальный образ социальной сплоченности. Во время учебы я быстро понял, что наша система тоже не лишена слабостей. Было и до сих пор остается много проблемных областей, и оборона, с точки зрения общества в целом, явно относится к их числу. В то же время в 90-е годы велись большие общественные дебаты. Распространялся лозунг "Солдаты — убийцы", и велись дискуссии о справедливости военной службы и дивидендах мира. Это было очень тяжело для действующих солдат и заставило меня задуматься: хочу ли я нести за это постоянную ответственность?
Почему вы остались, несмотря на все сомнения и опасения?
Сообщество. Во время обучения молодых курсантов в качестве лектора я понял, что такое сплоченность, что значит брать на себя ответственность и видеть, что благодаря обучению и руководству можно чего-то добиться. Поэтому я решил остаться на постоянной службе в качестве профессионального военного.
Когда мы говорим о войне, мы быстро переходим к абстрактным понятиям. Приходилось ли вам лично испытать, что значит участвовать в военной операции?
Нет, "к сожалению", мне не довелось этого испытать. Я четыре раза планировал участвовать в операциях, но каждый раз меня удерживали служебные обстоятельства.
Служебные обстоятельства?
Да. Всегда нужны люди, которые возглавляют так называемую "домашнюю команду". Подразделения, которые обеспечивают работу на родине. Эта задача неоднократно поручалась мне. Сразу после учебы планировалось, что я буду участвовать в операции, но мне пришлось заменить своего начальника на базе. Позже мы с моим подразделением были готовы отправиться в Афганистан. Но в то же время подразделение должны были расформировать. Тогда я обучал последний набор призывников батальона и дополнительно руководил остальными ротами, большая часть которых была в командировке.
Вы готовите солдат к войне, но сами никогда не были там. Как подготовить людей к риску, с которым вы сами никогда не сталкивались?
В то время, когда я был спикером Всеобщего комитета доверенных лиц, я посетил несколько стран, где велись боевые действия — Нигер, Мали, Афганистан, Иорданию. Я разговаривал с солдатами на местах и собственными глазами видел, в каких условиях они служат. Кроме того, мы стараемся проводить обучение максимально реалистично. Я очень хорошо знаю, каково это — участвовать в операциях, даже если сам не попадал под обстрел. И я знаю, сколько людей работает в тылу, чтобы те, кто на передовой, могли выполнять поставленные задачи. За каждым, кто находится на передовой, стоит девять-десять человек, которые прикрывают его. Об этом часто забывают.
Вы сказали, что вам "к сожалению" не довелось быть отправленным в зону боевых действий. Что вы имеете в виду?
У тех, кто участвовал в операциях, как правило, были лучшие карьерные перспективы. Но без тех, кто на заднем плане обеспечивает все необходимое — логистику, организацию, поддержку — никакая операция невозможна. Я считаю несправедливым выделять одних и считать других второстепенными.
"О войне может говорить только тот, кто ее пережил". Вы согласны с этим?
Да. Я бы никогда не осмелился утверждать, что знаю, каково это, когда вокруг тебя разрываются снаряды. Учебные ситуации полезны и дают некоторое представление, но как это на самом деле, когда речь идет о жизни и смерти, знает только тот, кто это пережил.
Вы однажды сказали, что солдаты выступают "отражением и одновременно центром общества". Что вы имели в виду?
В последние годы, особенно после отмены воинской обязанности, постоянно высказывались предположения, что бундесвер отдаляется от общества и становится "государством в государстве". Это неверно. Мы набираем новобранцев из общества — из его центра. И поэтому бундесвер отражает это общество со всеми его сильными и слабыми сторонами, а также проблемами: поведением, манерами, наркотиками, алкоголем, насилием, экстремизмом.
Это не параллельный мир, а часть демократической системы. Иначе наша миссия была бы просто невыполнимой.
До конфликта на Украине бундесвер практически не играл никакой роли в общественном сознании. Неужели его игнорировали, терпели или недооценивали?
С момента окончания холодной войны преобладало ощущение, что мы окружены друзьями, мы встроены в союзы, с нами ничего не может случиться. Это называли "дружеским безразличием". Бундесвер был рядом, но он не затрагивал нашу жизнь. Ситуация постепенно изменилась с присоединением Россией Крыма в 2014 году и резко изменилась с началом конфликта на Украине.
С тех пор все чаще звучит словосочетание "боевая готовность". Как вы оцениваете эту риторику, которая пугает многих людей?
Я сознательно не использую этот термин, потому что считаю его преувеличенным. Он жесткий и имеет политическую окраску. Но он оказывает влияние.
Какое именно?
Он заставляет миролюбивое общество задаться вопросом: "Что я делаю для того, чтобы мы сохранили нашу свободу?" В этом смысле такой термин является тревожным сигналом. Тем не менее, он не соответствует тому, что мы должны делать конкретно.
Какие термины вы считаете уместными?
Я предпочитаю говорить о национальной устойчивости. Оборонная способность — это только часть этого понятия. К нему относятся также защита от стихийных бедствий, защита критически важной инфраструктуры, здравоохранение. Я хотел бы привести один пример.
Больница бундесвера в Берлине на 100% интегрирована в систему гражданского здравоохранения. В случае возникновения ситуации, требующей применения союзнического договора, этот потенциал сразу же исчезает, потому что в больнице будут лечиться исключительно солдаты. Эти пробелы должны устраняться гражданской инфраструктурой. Об этом часто забывают в ходе дискуссий.
То же самое касается таких областей, как защита от беспилотников: мы не можем быть везде сразу. Многие представляют себе это очень просто, но безопасность так не работает. Мы должны думать об устойчивости в масштабах всего государства, только тогда картина будет полной.
И все же: где для вас проходит грань между реалистичным предупреждением и опасной драматизацией?
Нагнетание страха никогда не решает проблему. Тот, кто перегибает палку в риторике, пересекает черту. И все же ясно: ситуация серьезная, особенно в том, что касается гибридных угроз. Мы должны стать чуткими и устойчивыми. Тем не менее, я согласен с вами. Мы должны следить за тем, чтобы не переусердствовать, и в некоторых случаях — в отношении риторики — мы явно переборщили.
Как вернуть дискуссию о воинской обязанности на объективный уровень?
Прежде всего возникает другой вопрос: почему мы вообще отменили воинскую обязанность и, соответственно, призыв на военную службу? Оглядываясь назад, я считаю это ошибкой. Надо было понимать, что без призыва на военную службу бундесвер столкнется с серьезной проблемой нехватки личного состава.
Наша ассоциация уже много лет требует не возвращения воинской повинности, а введения всеобщей обязательной службы. Ведь способность к обороне — это только часть общегосударственной устойчивости. У тех, кто отказывается от военной службы или не хочет ее проходить, должна быть, конечно, гражданская альтернатива: например, служба технической помощи, Красный Крест, пожарная служба, общество по спасанию на воде.
Для вас в дискуссии о воинской повинности обязательно должен быть затронут вопрос: кто в случае чрезвычайной ситуации будет поддерживать функционирование остальной части общества?
Именно так. Стихийные бедствия или атаки на критически важную инфраструктуру касаются всех нас. В долине реки Ар мы смогли оказать помощь, потому что были готовы к этому. Но что, если мы не будем готовы? Обязательная служба поможет развить навыки, которые нужны в таких ситуациях.
Для всех?
Да. Как для мужчин, так и для женщин. И основной упор нужно делать на гражданскую службу. Это создает справедливость и укрепляет нас как общество.
Законопроект "о новой военной службе" предусматривает, что с начала 2026 года все 18-летние мужчины будут обязаны проходить призывную комиссию. Женщины — нет. Кроме того, военная служба сначала останется добровольной, но, если этого будет недостаточно, возможно введение обязательной службы. Бундестаг, как ожидается, проголосует по этому вопросу в начале декабря. Учитывая такой сигнал и такие термины, как "боевая готовность", многие люди не только чувствуют себя неуверенно. Они боятся. Вы можете это понять?
Абсолютно. Существующая коммуникация вызывает путаницу. Это никоим образом не соответствует серьезности ситуации. Мы, как ассоциация, не отвергаем законопроект в принципе. Главный пункт проекта, восстановление призыва на военную службу, был принят. Остается посмотреть, станет ли анкета идеальным инструментом для призыва. Важно, что мы снова знаем, на какие кадровые ресурсы мы можем рассчитывать в случае чрезвычайной ситуации.
В настоящее время число отказов от военной службы превышает показатели 2011 года.
Это объяснимо.
Каковы причины?
Политическая и медийная риторика, о которой мы уже говорили. Мы передаем молодым людям одно: если ты будешь служить своей стране, ты рискуешь попасть на войну. Это неверно. Знаете, если кто-то говорит: "Я не возьму в руки оружие", то это совершенно справедливо. Проблема только в том, что есть и другие варианты, кроме немедленного отказа.
А именно?
Мы должны отойти от узкого понимания военной службы. Когда мы говорим о безопасности, речь идет о многом: уход за больными, пожарная охрана, защита от стихийных бедствий. Военная служба — это только часть всего этого.
Во многих европейских странах — Франции, Испании, даже Люксембурге — само собой разумеется, что в военной форме служат и неграждане. В Германии, напротив, бундесвер считается армией для граждан. Почему нам так трудно принять идею иностранного легиона или иностранных добровольческих подразделений?
Мы набираем солдат из среды общества, а не извне. Иностранный легион или наемная армия противоречат этому основному принципу. Речь идет о внутренней мотивации: служить своей стране.
Если лояльность является критерием, то почему так много граждан Германии уклоняются от военной службы? У немцев проблемы с лояльностью?
Нет. Не каждый, кто не хочет служить в армии, проявляет нелояльность. У многих есть веские, глубоко личные причины. И эти причины нужно принимать. Поэтому так важно укреплять альтернативные виды службы. Общество может функционировать только в том случае, если предлагаются разные способы внести свой вклад.
То есть проблема заключается не столько в отсутствии лояльности, сколько в отсутствии разграничения?
Именно!
В предварительной беседе вы несколько раз критиковали термин "новая военная служба". Почему?
Этот термин вводит в заблуждение. Это не новая военная служба. Это "Закон о модернизации военной службы". Суть вопроса о статусе остается неизменной: тот, кто служит до двенадцати месяцев, остается добровольцем. Тот, кто остается дольше, становится солдатом на временной службе. Новым является прежде всего то, что стоит за законом: реформа обучения, защита родины, создание резерва. Но всего этого можно было бы достичь и без выбранного риторического символизма.
Как представитель солдат, как вы оцениваете то, что за последние три года движение за мир вновь стало заметной силой?
Положительно. Мы, солдаты, последние, кто хочет войны, потому что мы первые, кто должен будет за это отвечать. В этом смысле мы зачастую оказываемся самыми большими пацифистами, даже если это звучит парадоксально.
Это действительно звучит парадоксально, особенно когда постоянно читаешь о том, что в бундесвере служат люди, увлеченные оружием.
Конечно, есть отдельные люди, которые испытывают определенное увлечение войной, но это крайне небольшая часть, и я могу вас заверить: они никогда не будут в первых рядах во время боевых действий. Решающим фактором является то, что движение, которое выступает за сохранение мира, играет значительную роль и заслуживает уважения. Эта дискуссия должна вестись параллельно с обсуждением вопроса о боевой способности. Все остальное привело бы к милитаризации общества. Никто этого не хочет.
Считаете ли вы возможным, что когда-нибудь мы будем жить в мире, который обходится без обороны?
Могу ли я себе это представить? Да. Реально ли это? К сожалению, нет. История человечества ясно показывает: мир — это редкое благо. Идея мира, который обходится без обороны, возможна только в том случае, если внешняя угроза сплотит все человечество. Это звучит скорее теоретически. Стремиться к такому правильно, но это нереалистично.
Как вы оцениваете риск того, что в следующие 5-10 лет Германия сама станет местом военных конфликтов?
Я считаю, что активные боевые действия в Германии маловероятны. С другой стороны, мы должны быть готовы к увеличению числа кибератак или гибридных атак, а также попыток дестабилизации общества. Ситуация серьезная, но не драматичная с точки зрения неминуемого нападения.
Опасность существует, но это не означает, что война обязательно придет в Германию. Тем не менее, мне важно подчеркнуть, что на этот вопрос нельзя дать однозначного ответа. Все остальное было бы спекуляцией, а для меня эти темы слишком серьезны.
