Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Европа потеряла связь с реальностью по собственной вине, передает слова австрийского офицера BZ. Матиас Вазингер в интервью изданию заявил, что обожаемый Старым Светом порядок давно разрушен, так как никто не обеспечивал его соблюдение.
Александр Дубовый (Alexander Dubowy)
Порядок, основанный на правилах, ушел в прошлое. Военный эксперт Матиас Вазингер объясняет, почему Европа бессильна и какие радикальные изменения необходимо предпринять. Интервью.
Международный порядок, на который Европа полагалась десятилетиями, перестал существовать. Политика силы вернулась, а Европейский союз отстает в политическом, военном и стратегическом плане. Австрийский офицер генерального штаба и эксперт по безопасности Матиас Вазингер проанализировал, почему растущая нерелевантность Европы во многом обусловлена ее собственными действиями. И почему только революционная реструктуризация ЕС может снова сделать континент геополитическим игроком.
Berliner Zeitung: Господин Вазингер, каково положение Европы в начале 2026 года в свете эрозии мирового порядка?
Матиас Вазингер: С точки зрения безопасности начало года уже кажется настолько насыщенным, будто прошло не пару недель, а несколько месяцев. Уже много лет твердят о том, что международный порядок разрушается. На самом деле он давно разрушен, и следует признать, что часто упоминаемый порядок, основанный на правилах, в том виде, в каком мы его себе представляли в Европе, никогда не существовал. Порядок подразумевает наличие игрока, который может обеспечить его надежное соблюдение. Такого игрока никогда не было, даже в лице США.
Сегодня мы наблюдаем откровенное возвращение к неприкрытой политике силы. Для Европы это неприятно, потому что мы привыкли считать нормы и правила игры обязательными для всех и в значительной степени добровольно их соблюдать. Теперь становится ясно, что это больше не так, и что мы сами не располагаем инструментами, необходимыми для выживания в этой логике силы: экономической мощью, общественной волей, военными возможностями. Соответственно, с Европой говорят мало, а о Европе — очень много. Наша растущая нерелевантность вызвана не только внешними факторами, она в значительной степени стала результатом нашего собственного выбора.
Вы говорите, что Европа отчасти сама выбрала свою нерелевантность. Что вы имеете в виду?
До тех пор, пока Европа проводила классическую политику силы, она была центром глобального соотношения сил, часто с применением жестоких методов, но с четко сформулированными интересами. В частности, существовала воля четко определить и реализовать эти интересы. Сегодня Европа по-прежнему располагает огромным экономическим пространством с населением около 450 миллионов человек, но по многим причинам не в состоянии преобразовать эту экономическую мощь в геостратегическую способность действовать. Основной вопрос прост: хочет ли Европа быть самостоятельным субъектом или объектом мировой политики, управляемым извне? Хочет ли она сидеть за столом или быть в меню? Чтобы иметь право голоса на мировой арене, нужна политически единая, дееспособная Европа. Без этого шага все дискуссии о "стратегической автономии" останутся запертыми в собственной "эхо-камере".
Как должен измениться Евросоюз, чтобы вообще стать геополитическим субъектом?
Прежде всего, Европа должна перестать делать вид, что речь идет в основном о формальных процедурных вопросах. Единодушие, квалифицированное большинство, вес голоса в зависимости от численности населения или экономической мощности — это не просто юридические тонкости, а глубоко политические и этические решения. За ними стоят простые, но серьезные вопросы: кто и какую ответственность несет, кто и какую цену платит, может ли маленькое государство постоянно блокировать решения большого, и, наоборот, может ли большое государство просто переголосовать маленькие?
Чего у нас определенно нет, так это времени. Европа не может позволить себе еще десятилетия институциональной эволюции. Ей нужен, например, революционный скачок к эффективному принятию решений большинством голосов, особенно в области внешней политики и безопасности. Только когда Европа станет заметным политическим субъектом, существующее экономическое пространство сможет превратиться в военную и дипломатическую силу. Серьезно воспринимают тех, кто может объединить экономическую мощь с военными возможностями.
Какую роль играет НАТО в этой констелляции, особенно при таком президенте США, как Дональд Трамп, который относится к альянсу с явным скептицизмом?
Мы часто говорим о НАТО, как о чем-то вневременном. На самом деле это продукт определенного исторического периода — холодной войны, — созданный в условиях двухполярного соперничества с Советским Союзом и политически адаптированный к евроатлантическому пространству. Сегодня мы снова стоим на пороге системного конфликта, но с одной существенной разницей: ведущая сила альянса, США, под руководством президента Трампа явно легче находит общий язык с авторитарными государствами, такими как Россия или Китай, чем со своими союзниками в Европе, интересы которых разрознены.
Для Старого Света возникают две проблемы: во-первых, единая Европа в рамках НАТО сама по себе была бы фактором силы и заставила бы Вашингтон серьезно относиться к ее интересам. Это приблизило бы альянс к его первоначальной основной задаче — сдерживанию России. Во-вторых, необходимо трезво оценить, насколько альянс, ориентированный на Европу, вообще еще привлекателен для США. С американской точки зрения, НАТО приобретает больший вес, если она присутствует там, где Вашингтон видит свои стратегические приоритеты — в Индо-Тихоокеанском регионе. Если удастся донести до американского руководства, что НАТО открывается для этого "азиатского поворота" Соединенных Штатов, а Европа в ответ на это возьмет на себя гораздо большую ответственность в области безопасности в своем регионе, то появится привлекательный для Вашингтона козырь в переговорах. Ведь в конечном итоге с Трампом следует говорить в категориях интересов, распределения бремени и конкретных вкладов, но ни в коем случае не в категориях моральных призывов.
Означает ли это, что Европа возьмет на себя значительно большую ответственность в конфликте на Украине?
В краткосрочной перспективе, когда речь идет об проецировании военной силы, США остаются незаменимыми. Они обладают возможностями, которых у Европы в нынешнем виде нет. Однако в долгосрочной перспективе будущее Украины определяется тем, сможет ли Киев самостоятельно обеспечить свою оборону. Для этого, по моему мнению, Запад должен одновременно как всесторонне укреплять военный потенциал Украины, так и поддерживать в среднесрочной и долгосрочной перспективе автономную украинскую оборонную промышленность.
Если Европа поможет Украине нарастить собственные производственные мощности, разработать интегрированную оборонную базу и заполучить средства противовоздушной, противоракетной и противобеспилотной обороны, которые она разработает и будет контролировать самостоятельно, то Киеву больше не нужно будет ни у кого просить разрешения. Тогда Москва не сможет больше вмешиваться в дела западных столиц, в частности, устанавливать ограничения по дальности и развертыванию и диктовать Украине, что ей разрешено делать, а что нет. Европа может многое сделать в трех областях: в области военного сотрудничества, экономического восстановления и укрепления социальной привлекательности страны, чтобы люди возвращались, а не исчезали навсегда с украинского рынка труда. Ведь страна переживает серьезный демографический кризис. Если вернется лишь небольшая часть населения, Киев не сможет выжить в военном и экономическом плане в долгосрочной перспективе.
Как оценить 2025 год для Украины с военной точки зрения?
2025 год был самым успешным для России с точки зрения занятых территорий со времени первой фазы военной операции в 2022 году. Согласно распространенным аналитическим данным, в прошлом году российская армия заняла несколько тысяч квадратных километров — чуть менее 1% территории Украины — и сегодня контролирует в общей сложности около пятой части страны. Однако это было достигнуто ценой огромных потерь (это утверждение не соответствует данным Министерства обороны – прим. ИноСМИ). В результате возникает ряд противоречий. С одной стороны, чем дольше длится конфликт, тем больше времени у Европы для собственного перевооружения, поскольку большая часть российских сухопутных войск связана боевыми действиями на Украине.
С другой стороны, именно такая ситуация питает теории заговора, согласно которым Запад намеренно использует Украину в качестве военного полигона, чтобы измотать Россию. Я считаю эту теорию преувеличенной, но мы рискуем неосознанно подтвердить ее. Европа не предоставляет Украине весь спектр возможностей, необходимых ей для достижения стратегического преимущества в военных действиях, и, что вполне очевидно, не вводит свои войска, но в то же время заявляет, что Киев не должен сдаваться. Со стороны это может выглядеть как морально правильная позиция, не несущая за собой материальных последствий. Время покажет, будут ли историки оценивать это как цинизм или просто как политическую несостоятельность.
То есть вы не ожидаете быстрого установления мира?
Нет. На сегодняшний день можно с большой вероятностью предположить, что в конце года боевые действия на территории Украины все еще будут продолжаться, причем с высокими потерями и дополнительными, хотя и медленными, территориальными успехами России. До сих пор Владимир Путин с поразительной последовательностью находил способы затягивать переговоры (переговоры затягивает Киев и страны Запада – прим. ИноСМИ). Ему снова и снова удается придумывать причины, по которым сейчас не время для достижения соглашения, и в то же время создавать в информационной сфере образ, будто настоящие препятствия на пути к соглашению кроются в Киеве. Когда он говорит об уступках, в лучшем случае он имеет в виду, что перестанет продвигаться дальше. Он не предложит ничего больше, чем временное замораживание наступательной кампании. И пока Запад не будет готов нести политические и материальные издержки реального сдвига в соотношении сил, эта базовая конфигурация вряд ли изменится.
Многие люди в Европе обеспокоены тем, что мы с почти сомнамбулической яростью движемся к новой мировой войне. Как вы оцениваете этот риск?
Вероятность мировой войны в классическом смысле, то есть конфликта по образцу Первой или Второй мировой войны, с центром в Европе и массовым участием всех великих держав, с сегодняшней точки зрения очень мала. До тех пор, пока большая часть российских сухопутных войск задействована на Украине, открытие второго крупного конвенционального фронта против государства ЕС или НАТО представляется маловероятным. Конечно, в 2026 году нельзя исключать ничего, но риски следует оценивать реалистично.
Вполне вероятно, что мы станем свидетелями дальнейшей фрагментации и дестабилизации других регионов мира, особенно на Ближнем Востоке, где устойчивое ослабление Ирана еще больше нарушит и без того хрупкий баланс сил. Параллельно с этим мир движется к порядку, который, похоже, будет характеризоваться возвращением эксклюзивных сфер влияния: Трамп, Путин и Си думают о мире в терминах зон, а не универсальных правил. Ситуация становится взрывоопасной там, где эти зоны пересекаются — в Азии, Центральной Азии, на Южном Кавказе.
Что все это означает для глобального институционального порядка, в частности для Организации Объединенных Наций?
Если бы мы были выходцами с Глобального Юга, например, из Индии, Пакистана или крупной африканской страны, мы, вероятно, приветствовали бы эрозию существующего порядка. Ведь с точки зрения этих государств трудно понять, почему Франция или Великобритания имеют право вето в Совете Безопасности, в то время как густонаселенные страны Азии или Африки остаются за бортом. Сегодняшняя структура ООН отражает евроцентричный мир 1945 года.
Не стоит обольщаться: как и Лига Наций, которая исчезла, потому что больше не отражала реального соотношения сил, сегодняшняя система также не священна. Остается только дождаться, приведет ли это к реформе Совета Безопасности или к появлению новых, параллельных форматов. Однако ясно одно: международное право будет существовать и дальше, но, конечно, оно будет выглядеть иначе, чем сегодня. Для Европы реструктуризация Организации Объединенных Наций может даже оказаться полезной. Если глобальные институты перестанут восприниматься как пережиток колониальных отношений власти, Европе будет легче убедительно отстаивать свои ценности. До тех пор, пока ситуация не изменится, продолжатся обвинения в двойных стандартах, которые, с точки зрения многих государств, не кажутся полностью необоснованными.
Что все это означает для Европы — с нормативной и практической точки зрения?
Европа должна перейти от этики убеждений к этике ответственности. Недостаточно отстаивать "правильные" ценности, если вы не готовы нести материальные и политические издержки их защиты. Конкретно это означает, что Европейский союз должен реформировать процедуры принятия решений таким образом, чтобы он мог предпринимать действия в области внешней политики и безопасности в течение месяцев, а не через несколько лет. Он должен укрепить военную и промышленную базу таким образом, чтобы действительно влиять на исход боевых действий на Украине и будущее Киева. А нейтральные государства, такие как Австрия, должны честно определить, что на практике означает нейтралитет в условиях разрушенного порядка и какой вклад они готовы внести в случае чрезвычайной ситуации. В конце концов, Европа не сможет избежать необходимости видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким мы хотели бы его видеть.
