Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Ватикан обнародовал энциклику папы Льва XIV Magnifica humanitas — "О защите человека во времена искусственного интеллекта". Глава Римско-католической церкви призвал "разоружить" искусственный интеллект, освободив его от логики господства и войны.
Ватикан обнародовал энциклику Папы Льва XIV Magnifica humanitas – "О защите человека во времена искусственного интеллекта". Предлагаем вашему вниманию некоторые из основных положений этого документа.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Технология и власть. Величие человека перед лицом посулов ИИ
Напомнив принципы, которые несут свет социальному учению, я хочу теперь сосредоточиться на вызовах, глубоко меняющих наш сегодняшний строй жизни. Библейский образ для этих размышлений — стройка. На одной стороне — Вавилонская башня, где общие усилия идут по тому плану, который подавляет и в конце концов обесчеловечивает (ср. Быт 11:1-9). На другой — руины Иерусалима, которые под началом Неемии возрождают камень за камнем как дело общей ответственности (ср. Неем 2-6). Нас зовут к размышлению о великих "стройплощадках" современности, и мы вопрошаем: что именно мы создаем? Технология стремительно преображает языки, отношения, институты и виды власти. Мы, верующие, и можем, и должны выбирать, над какими проектами нам следует трудиться и как, чтобы сберечь и утвердить величие человека, дарованное нам. Это выбор не только для грядущего дня, но и для сегодняшнего, ибо искусственный интеллект и другие нарождающиеся технологии уже стали частью повседневности.
Я твердо убежден: способ строить общественные отношения по Евангелию не зафиксирован навечно. Это задача, которую христианская община передает из поколения в поколение. Под водительством Святого Духа Церковь дает Божьему слову просвещать Себя, читает знамения времени и в творческом поиске прокладывает новые пути, чтобы отношения между народами и государствами все полнее отвечали требованиям Царства Божьего. Поэтому я призываю всех чад Церкви не страшиться вызовов сегодняшнего дня, а внимать друг другу и без колебаний брать на себя ответственность за созидание более человечного и братского общества.
Технократическая парадигма и цифровая власть
В энциклике Laudato Si Папа Франциск обличал растущую власть технократической парадигмы в глобализированном мире: это склонность подчинять личные, социальные и экономические решения единственной логике эффективности, контроля и прибыли. Отсюда ясно: технология — не просто орудие. Когда ее делают мерой всего, она начинает сама указывать, что ценно, а что подлежит отбрасыванию, низводя творение до объекта эксплуатации, а человека — до простого винтика в системе, устремленной ко все большей эффективности.
В последние годы эта парадигма распространилась с огромной скоростью, чему отчасти способствовало развитие искусственного интеллекта, когнитивных наук, нанотехнологий, робототехники и биотехнологий. Сами по себе эти инновации могут неплохо послужить целостному развитию человека и делу заботы о нашем общем доме. Однако именно из-за своего могущества они могут ускорить шествие технократической парадигмы и потому требуют новых духовных, этических и политических оснований. Бо́льшая власть отнюдь не означает нечто лучшее. В этом смысле не теряют значения слова Романо Гвардини: "Современный человек не обучен хорошо распоряжаться властью".
Опасность превращения человечества в жертву собственных свершений ясно осознавал уже святой Павел VI. Он предостерегал: "самый необыкновенный научный прогресс, самые изумительные технические достижения и самый поразительный экономический рост — если их не сопровождает подлинный нравственный и общественный прогресс — в долгой перспективе обратятся против человека". Поэтому технологический прогресс, при всей его ценности, требует тщательного различения антропологического видения, которое направляет его, и преследуемых им целей. Если технология движется вперед без соответствующего этического и социального прогресса, итогом станет умножение средств без прироста человечности: "иметь больше" без "быть больше". В таком случае существует риск, что человека станут оценивать прежде всего по производимым им результатам.
Здесь необходимо признать еще один решающий момент, о котором я уже говорил. Во многих случаях в цифровой среде контроль над платформами, инфраструктурой, данными и вычислительной мощностью принадлежит не государствам, но крупным экономическим и технологическим субъектам. Эти игроки, по сути, сами устанавливают условия доступа, определяют правила видимости и формируют возможности для участия. Сосредотачиваясь в руках немногих, такая власть стремится к непрозрачности и уходит из-под общественного надзора, что повышает риск искаженных форм развития, порождающих новые зависимости, исключения, манипуляции и неравенства.
Перед лицом этой концентрации власти в цифровом мире критериями для суждения и различения в новой ситуации выступают благородные принципы социального учения: неотъемлемое достоинство человека, общее благо, всеобщее предназначение благ, субсидиарность, солидарность и социальная справедливость. Они требуют, чтобы мы оценили, действительно ли власть цифровых инфраструктур и алгоритмов подлинно поощряет участие и ответственность, защищает уязвимых, гарантирует справедливый доступ к возможностям и остается направленной на всеобщее благо? Исходя из этого, мы можем теперь пристальнее рассмотреть, что такое искусственный интеллект, какие возможности он открывает и какие риски с ним приходят.
Искусственный интеллект
Я не намереваюсь предлагать здесь всестороннего рассмотрения искусственного интеллекта или давать обзор обширной соответствующей литературы, поскольку авторитетные труды уже существуют, в том числе в церковном контексте. Я ограничусь тем, что напомню несколько главных элементов для нравственного и социального различения, которое защищает первенство человеческой личности. Чтобы всегда именно человеческий разум — с его совестью и свободой — всегда направлял технические инновации и ответственно определял их применение и пределы.
Этому обсуждению следует предпослать два соображения. Первое: любое суждение об ИИ рискует быстро устареть — слишком уж стремителен темп развития этих систем. Второе: все мы, даже те, кто эти системы создает, имеем лишь ограниченное понимание того, как они на самом деле работают. Современный ИИ — это не столько "построенная", сколько "возделанная" реальность: разработчики не проектируют каждую деталь, а создают рамку, внутри которой "вырастает" интеллект. Как следствие, фундаментальные научные аспекты — внутренние представления и вычислительные процессы этих систем — пока остаются загадкой. Отсюда — настоятельная потребность в двойном обязательстве: с одной стороны, углубление научных исследований; с другой — осуществление нравственного и духовного различения.
Невозможно дать единственное всеобъемлющее определение ИИ. Но одно можно сказать твердо: мы обязаны избегать ошибки, отождествляющей этот тип "интеллекта" с человеческим разумом. Эти системы лишь подражают отдельным функциям человеческого интеллекта. Подражая, они часто превосходят человека в скорости и вычислительных способностях, принося ощутимую пользу во многих сферах. Однако целиком вся эта сила завязана на обработке данных. Так называемые искусственные интеллекты не переживают опыта, у них нет тела, они не ведают радости и боли, не взрослеют в отношениях и не знают наверняка, что такое любовь, труд, дружба и ответственность. Нет у них и нравственной совести: они не судят добро и зло, не схватывают конечный смысл ситуаций и не отвечают за последствия. Они могут подражать речи, поведению и аналитике, даже симулировать эмпатию и понимание, но не понимают того, что создают. У них отсутствует аффективная, социальная и духовная перспектива, через которую человек растет в мудрости. Даже когда эти инструменты описывают как способные к "обучению", их способ обучения отличен от человеческого. Это не опыт того, кто позволяет жизни себя формировать и кто взрослеет со временем путем выбора, ошибок, прощения и верности. Это форма статистической подстройки под данные и обратную связь. Очень эффективная, но не подразумевающая внутреннего роста.
Ценный инструмент, требующий бдительности
После всего сказанного мы яснее видим, почему ИИ может быть ценным орудием и почему он же призывает к осмотрительности и бдительности. За последние годы его частное использование выросло необычайно, и это вызывает все больше размышлений — как о даруемых им возможностях, так и о рисках быстрого распространения. В личном пользовании пристального внимания заслуживают три вещи: легкость получения результата, ощущение объективности и подражание человеческому общению. Скорость и простота, с которой мы получаем информацию, сложные анализы, медиаконтент и практическую помощь, — все это, бесспорно, облегчает жизнь. Однако это же может порождать чрезмерную зависимость и тягу к готовым ответам, ослабляя собственные мысль и суждение. Кажущаяся объективность ответов и советов от этих систем способна заслонить от нас простую правду: эти ответы несут на себе отпечаток культурных представлений тех, кто создавал и обучал системы, — со всеми их достоинствами и изъянами. Искусственная имитация позитивного человеческого общения — слов поддержки, сочувствия, дружбы и даже любви — может увлекать, а порой и вправду помогать. Но для неискушенного пользователя она становится ловушкой, создавая иллюзию, будто общаешься с реальной личностью. Когда слова симулированы, они не создают подлинных отношений, но лишь их видимость. Искусственная имитация заботы и поддержки становится особенно рискованной, когда входит в контексты, где недостает реальных отношений и эмоциональных связей. Опасность тут не столько в том, что человек поверит, будто говорит с другим человеком, сколько в том, что он незаметно для себя потеряет саму жажду живого человеческого контакта.
Расширяя наш взгляд на использование ИИ в обществе, мы видим, что он ныне встроен в процессы принятия решений во многих секторах и на множестве уровней: в коммуникации, управлении и контроле. Выигрыш в эффективности и возможность улучшить некоторые услуги очевидны. Однако быстрое и некритическое внедрение этих систем подвергает нас ряду рисков, включая тенденцию упускать из виду воздействие на окружающую среду. Современные системы ИИ требуют огромного количества энергии и воды, значительно влияют на выбросы углекислого газа и тяжело давят на природные ресурсы. С возрастанием их сложности, особенно в случае больших языковых моделей, растет и потребность в вычислительных мощностях и емкости хранения данных. Это требует обширной сети машин, кабелей, центров обработки данных и энергоемкой инфраструктуры. По этой причине крайне необходимо разрабатывать более устойчивые технологические решения, которые снижают воздействие на окружающую среду и помогают защищать наш общий дом.
Ответственность, прозрачность и управление ИИ
Использование ИИ никогда не является сугубо техническим вопросом: когда оно входит в процессы, затрагивающие жизнь людей, то касается прав, возможностей, статуса и свободы. Важные и чувствительные решения — касающиеся работы, займов, доступа к общественным услугам и даже репутации человека — рискуют быть полностью делегированы автоматизированным системам. Последние не знают "сострадания, милосердия, прощения и, прежде всего, надежды на то, что люди способны меняться", а потому могут порождать новые формы исключения. Существуют явно зловредные применения, такие как манипуляция информацией и нарушение неприкосновенности частной жизни. Однако есть опасность потоньше: когда системы ИИ представляют себя нейтральными и объективными, они в итоге отражают и усиливают стереотипы и идеологическую предвзятость тех, кто их создавал и настраивал.
Действительно, вверить алгоритму реальную власть отбирать достойных и недостойных без возложения ответственности за это суждение на кого-либо, — значит передать ему задачу переопределения границ человеческих возможностей. В этом процессе пропадает не только сочувствие к отвергнутым (его, в конце концов, можно подделать), но и политическая ответственность. Исключение слабых и уязвимых облачается в одежды нейтральности и объективности, против которых трудно возражать. Таким образом, несправедливость остается незамеченной, а сострадание, милосердие и прощение — понимаемые не как просто видимость, но как реальные политические действия — постепенно исчезают из поля зрения.
Отсюда следует простой, но неопровержимый вывод: мы не вправе считать ИИ нравственно нейтральным. В реальности каждый технический инструмент воплощает в себе выборы и приоритеты — через то, что он измеряет, что игнорирует, что оптимизирует и как классифицирует людей и ситуации. Если система разработана или используется таким образом, что одни жизни выглядят менее ценными или отсекаются без права апелляции, — это уже не просто "инструмент, который надо правильно использовать". Ибо она уже внедрила критерии, попирающие неотъемлемое достоинство человеческой личности. Поэтому этическое различение не может замыкаться на вопросе: во благо или во зло мы эту систему употребляем? Оно должно также исследовать, как эта система устроена и какое видение человеческой личности и общества заложено в данных и моделях, что ею руководят.
Чтобы ИИ уважал человеческое достоинство и действительно служил общему благу, ответственность должна быть четко прописана на каждом этапе: от тех, кто проектирует и разрабатывает эти системы, до тех, кто использует их и полагается на них при принятии конкретных решений. Однако во многих случаях внутренние процессы, приводящие к результату, остаются непрозрачными, что мешает назначить ответственного и исправить ошибки. Именно здесь решающее значение приобретает подотчетность: возможность идентифицировать того, кто должен "отвечать" за решения, обосновывать их, контролировать и, когда необходимо, оспаривать и устранять причиненный вред.
Звать к осторожности, строгой оценке, порой — к более медленному шагу в принятии ИИ — это не борьба с прогрессом. Это, напротив, ответственная забота о человеческой семье. И эта нужда тем неотложнее, чем чаще мы видим разрыв между скоростью технологического роста и медленным вызреванием сознания, норм, защит и институтов, которые могли бы обуздать его последствия. Недостаточно просто говорить об этике в абстрактной форме. Нужны надежные правовые рамки, независимый надзор, информированные пользователи и политическая система, которая не уклоняется от ответственности. Иначе перемены будет диктовать одна лишь технократическая мысль, выставляя их необходимыми и неизбежными, — и в конце концов навяжет правила, продиктованные теми, кто контролирует данные, инфраструктуру и вычислительную силу.
Нельзя довольствоваться одним лишь призывом к морализации машин — тем, что называют "выравниванием" ИИ по человеческим ценностям, — если у нас не хватает смелости настоять на дополнительном условии. А именно на возможности открыто обсуждать этические системы, о которых идет речь, и подчинять их общим мерилам социальной справедливости. Иначе те, у кого в руках контроль над ИИ, просто навяжут свою мораль, и она станет незримой основой этих систем. Мало сделать ИИ более нравственным, если эта нравственность задается горсткой людей. Нужно более живое политическое действие, способное замедлять ход событий, когда все ускоряется, и защищать возможность общества участвовать и задавать вопросы.
В действительности, как и при любом большом технологическом переломе, ИИ имеет свойство усиливать власть тех, у кого уже есть экономические ресурсы, знания и доступ к данным. В свете общего блага и всеобщего предназначения благ это вызывает глубокую тревогу. Небольшие, но очень влиятельные группы способны лепить информационные и потребительские модели, влиять на демократические процессы и поворачивать экономические потоки в свою пользу — подтачивая тем самым социальную справедливость и солидарность народов. Вот почему совершенно необходимо, чтобы применение ИИ, особенно когда речь заходит об общественных благах и фундаментальных правах, направлялось четкими критериями и эффективным надзором — правилами с опорой на самоорганизацию общин и ограничение вмешательства "сверху". Сообщества и промежуточные организации не должны превращаться в пассивных получателей решений, принятых где-то наверху. Они должны иметь право содействовать различению и надзору. И еще: право собственности на данные нельзя оставлять только в частных руках. Его нужно разумно регулировать. Данные — это продукт множества создателей. Их нельзя превращать в товар, который продают, или доверять избранным. Нужно мыслить творчески и управлять данными как общим или разделяемым благом — в духе соучастия, как святой Иоанн Павел II уже предлагал в отношении коллективных благ.
Принципы социального учения дают нам ключ к этой новой реальности. В мире, где данные, вычислительные силы и регуляторное влияние сосредоточены в руках немногих, говорить об общем благе — значит вскрыть эту новую форму эпистемической, экономической и политической асимметрии и назвать новые монополии ИИ. Говорить о всеобщем назначении благ — значит искать способы дать всем доступ и к технологиям, и к образованию, нужному для их применения. Говорить о субсидиарности — значит оберегать способность обществ самим делать выбор и вносить коррективы, а не сводить их роль к надзору после того, как стандарты уже установлены в ином месте. Говорить о солидарности — значит заставить себя увидеть невидимых, часто эксплуатируемых тружеников, на которых держатся алгоритмические системы. Говорить о справедливости — значит ставить под вопрос глобальное распределение власти, которое решает, кто на деле может обучать эти модели, а кто лишь подвергается их воздействию. И значит признать: социальная справедливость — это не только цель, которую надо охранять после прихода технологий, но условие, которое должно формировать сам их проект с самого начала.
И, наконец, я хочу произнести слово "разоружить". Оно мне близко. Разоружить ИИ — значит высвободить его от ментальности "вооруженной" конкуренции, которая сегодня не ограничивается лишь военным контекстом, но является также экономическим и когнитивным феноменом. Это гонка за все более мощными алгоритмами и огромными массивами данных, движимая жаждой геополитического или коммерческого верховенства. Разоружить — значит объявить ложным само допущение, что техническая мощь автоматически дарует право управлять. Разоружить — не значит отвергнуть технологию, но значит не дать ей властвовать над человеком. Это значит освободить технологию от монопольной хватки и открыть ее для обсуждения и дебатов, тем самым делая ее дружественной человеку и возвращая ее плюрализму человеческих культур и образов жизни. Наша задача сегодня — не только этическая или техническая. Она экологична в самом глубоком смысле слова, потому что речь идет о новом измерении нашего общего дома. ИИ — это уже среда, в которой мы живем, и сила, с которой нам предстоит иметь дело. Вот почему одного регулирования мало. Его нужно разоружить, сделать открытым и доступным.
Особый призыв я обращаю к тем, кто разрабатывает искусственный интеллект. В известном смысле технологическое новшество может быть человеческим соучастием в божественном деле творения. А значит, на разработчиках лежит особая — и этическая, и духовная — ответственность. Потому что каждый выбор в конструкции — это зеркало того, как мы видим человека. Как творец художественного или литературного труда обязан думать о ценностях, которые несет его работа, так и создатели ИИ призваны с должной серьезностью вкладывать ценности в свои проекты, с прозрачностью, ответственностью перед теми, кого эти проекты касаются, и заботой о том, чтобы возделываемое было подлинным благом.
Что не должно быть утрачено
Мы обсудили ответственность и управление ИИ. Теперь пора вернуться к главному вопросу: что значит беречь нашу человечность? Опасность не ограничивается злоупотреблением теми или иными технологиями. Страшнее другое. Технократическая парадигма, в которой мы живем и которую цифровая революция с ИИ лишь усиливает, грозит сделать античеловеческий взгляд нормой. В этом видении полнота жизни приравнивается к обладанию большим, к редуцированию слабости, к устранению неопределенности и к осуществлению тотального контроля. Когда эффективность становится главной мерой всего, человеку легко начать видеть в себе проект, который надо оптимизировать, — а не личность, призванную к отношениям и общению.
Возводить любую одну грань человеческого бытия в абсолют — всегда ошибка. Беспорядок возникает не только от нехватки. Даже безудержный рост способен привести к оскудению. В природе равновесие рушится, когда один вид разрастается за счет других. В человеческой жизни происходит то же самое, когда какая-то одна способность присваивает себе право быть мерой всего. Интеллект, ставший абсолютом, заслоняет собой другие важнейшие измерения жизни: привязанность, волю, верность, отношения. А техническая власть, лишенная противовеса, не делает нас сильнее. Она делает нас одинокими и беззащитными перед господством и отвержением. Это не спор с интеллектом, но напоминание: когда интеллект замыкается на себе, то теряет истинное назначение — служить жизни и человеку.
Цивилизацию измеряют не мощью ее орудий, а той заботой, какую она способна подарить, — умением разглядеть в другом личность, а не просто исполнителя функции. Умение заботиться — это корневое свойство нашей человечности. Оно постигается и становится мастерством только через живой опыт. Почитать ребенку на ночь, посидеть с пожилым человеком, устроить дом так, чтобы он встречал теплом, — все это простые вещи, которые врастают в семейную жизнь. Они учат нас ценить заботу как общественную ценность и воспитывают в нас способность видеть в другом личность, достойную внимания. Технология может помочь этой взаимной заботе. Например, дать инструменты, которые позволяют предвидеть и упорядочивать дела, не отнимая у человека свободы и права судить. В конечном счете именно человек остается хозяином отношений и несет ответственность за принимаемые решения.
Скрытые сценарии: трансгуманизм и постгуманизм
Пытаясь подсветить те культурные допущения, что сопутствуют сегодняшней цифровой революции, я хочу обратить наше внимание на некоторые течения мысли, которые рассматривают прогресс как преодоление человеческой ограниченности. Их обычно объединяют под двумя ярлыками: трансгуманизм и постгуманизм. Эти воззрения образуют идеологический фон, присутствующий в некоторых центрах технологической власти, и в упрощенной форме занимают коллективное воображение, особенно в медиа и социальных сетях. Они разжигают восторг перед новыми технологиями, рисуя футуристическую картину "улучшенного человека" или "гибрида человека и машины".
Трансгуманизм и постгуманизм включают целый спектр течений и интеллектуальных установок. Дать им одно-единственное, недвусмысленное определение трудно. Их можно уподобить архипелагу концептуальных "островов" — разных, но связанных общим "морем" допущений, а именно центральной ролью технологии и стремлением преодолеть границы человеческого состояния. В общих чертах трансгуманизм рисует улучшение человека через технологии — биомедицину, телесную инженерию, устройства, алгоритмы, — чтобы повысить его производительность и возможности. Постгуманизм, особенно в радикальных версиях, идет дальше: он отвергает антропоцентризм, предлагает гибридизацию человека, машин и среды и даже предвидит тот рубеж, где человечество превзойдет себя в новой эволюционной стадии. Даже оставаясь по большей части умозрительными, такие идеи обретают силу, потому что меняют коллективное воображение. А через него влияют на общественный, экономический и политический выбор.
С точки зрения социального учения Церкви главное — не само применение технологии, а видение того, что под ним лежит. Если человек воспринимается как нечто, подлежащее совершенствованию или преодолению, тогда становится легче принять мысль, что какие-то жизни — менее полезны, менее желанны, менее достойны. Во имя прогресса начинают оправдывать "необходимые жертвы", перекладывая тяжесть на самых беззащитных в погоне за мнимой оптимизацией вида. И здесь пророческое предостережение святого Павла VI не теряет силы. Да, научные и технические достижения, оторванные от нравственного и общественного прогресса, в итоге оборачиваются против человека. По этой причине необходимо провести четкое различие. Одно дело — интегрировать технологию в человекоцентричное, социальное видение. И совсем другое — подчиняться взгляду, который провозглашает человеческую ограниченность и сулит чисто техническое "спасение".
Пределы, сердце и величие человека
Наше отношение к жизни сегодня словно в болезни. Все, что несет на себе метку "предела" — неспособность, болезнь, старость, страдание, уязвимость, — привыкли видеть прежде всего изъяном, который надо исправить, а не той почвой, на которой наша человечность вызревает и раскрывается навстречу другому. Но вспомним: человек расцветает не вопреки пределам, а часто именно благодаря им. Свет веры дарит нам такой взгляд на реальность, который помогает увидеть то, что мы зовем "случайностью" вещей этого мира. Стремиться унять страдания, которыми отмечена человеческая жизнь, — это правильно. Но не менее мудро — признать нашу фундаментальную конечность. И помнить: "религиозный опыт и особенно христианская вера предлагают нам, не упрощая, жить в этой двойственности — между человеческим величием и ограниченностью, — истолковывая ее в свете наших исходных и фундаментальных отношений с Богом".
Как раз внутри нашей ограниченности и находят себе место сострадание и живая забота о чужих нуждах; щедрость, которая способна затеплиться даже во мраке и неудаче; духовный опыт и поклонение Богу. Мы видим это во многие мгновения, когда наши пределы становятся осязаемы: когда нас отвергают, когда болеет или уходит близкий человек, когда мы сталкиваемся с собственной слабостью или поражением. Таинственным образом именно тогда нам может открыться новая мудрость, мы можем реально почувствовать близость других и ощутить присутствие Господа.
Даже когда ограниченность переживается как внутренняя боль, человеческая мудрость учит нас не отрицать и не подавлять ее, а вбирать в себя. Попытаться стереть страдание целиком — значило бы в итоге погасить и любовь, и желание. Тот, кто любит и кто желает, не может миновать испытаний и боли. Годы несут нам уроки, которые оставляют на нас свои меты — как шрамы. Это память пути, сотканного из свободы и падений, из мечтаний и разочарований. И только благодаря игре этих сил внутри нас и случаются чудеса души, позволяющие нам ощутить богатство нашей человечности. Отказаться от этого приключения — одновременно трагического и великолепного — во имя предполагаемого преодоления всех границ могло бы означать многое, но это уже не было бы человеческим.
Нравственное растление нашей ограниченности как тварных существ — то зло, которое так явно мутит человеческое сердце, — рушит общество и жизнь, доходя порой до крайних пределов бесчеловечности. Но даже эти мучительные проявления наших границ оставляют возможности для добра. Даже когда люди лишают себя человеческого облика и сеют трагедию, внутри человечества все равно продолжает гореть некий маленький свет. Его можно заново разжечь Божьей благодатью на путях обращения и примирения. Как справедливо заметил Виктор Франкл: в часы ужаса "мы узнали человека таким, каков он есть. В конце концов, человек — это существо, которое изобрело газовые камеры, но это и существо, которое шло в эти газовые камеры с гордо поднятой головой и с молитвой на устах".
Конечность, если принять ее по-настоящему, нас не умаляет, но открывает нас к узнаванию лица Бога и других людей. Именно через опыт границ — уязвимости, страдания, неудачи — мы и способны увидеть неприкосновенное достоинство каждого человека: и свое, и чужое. В том же самом опыте мы остаемся способными интуитивно постигать братство, которое больше нас самих, и воспринимать несправедливость как скандал. Подлинная культура и искусство сохраняют эту искру, сопротивляясь нормализации зла. Потому некоторые творения обрели почти пророческую силу. Девятая симфония Бетховена — как тоска по единству. "Герника" — как обличение дегуманизации. "Список Шиндлера" — как призыв не предавать прошлое забвению.
История — это не только реестр людского насилия, но еще и доказательство того, что человек способен создавать институты, которые оберегают нашу совместную жизнь. За последние два столетия это можно наблюдать в нескольких знаменательных достижениях. Основание Красного Креста (1863 год): его нейтральность в действиях позволяет оказывать милосердную помощь всем без разбора. Долгий путь к отмене рабства изменил не только законы, но и саму совесть. Создание ООН (1945 год) и Всеобщей декларации прав человека (1948 год) даровали общий язык, чтобы утверждать всеобщность человеческого достоинства хотя бы как общий идеал. А Конвенция о беженцах 1951 года признаёт: мы обязаны защищать тех, кто спасается от преследований и опасности. В каждом из случаев желание добра облекалось в плоть публичных вещей — законов, институтов, обычаев, — способных обуздать злоупотребление властью и встать на защиту слабых. Однако ни одно из этих достижений не возникло без сопротивления, узких интересов или культурной инерции. Нравственный прогресс почти всегда разворачивается через долгое и трудное путешествие, часто отмеченное неудачами. Достаточно вспомнить застопорившиеся мирные процессы или медленную реализацию экологических обещаний. Сама хрупкость этих свершений показывает, как драгоценна ответственность тех, кто их затевает и кто удерживает на плаву.
Некоторые события показывают со всей очевидностью: история может измениться и тогда, когда люди действительно воспринимают достоинство каждого всерьез. Движение за гражданские права в Соединенных Штатах Америки, тесно связанное со жизнью Мартина Лютера Кинга-младшего. Или конец апартеида в Южной Африке после освобождения Нельсона Манделы и его решение не отдавать будущее ненависти. В различных контекстах выделялись также многие смелые и щедрые женщины: святая Лаура Монтойя, святая Тереза Калькуттская, Дороти Дэй, Мария Склодовская-Кюри, Мария Монтессори, Элизабет Эллиот, Вангари Маатаи, Беназир Бхутто и бесчисленное множество других со всех континентов, чья приверженность делу помогли сделать историю человечнее.
Наряду с этими публичными знаками существует более скрытая, но решающая история. Мы видим ее в религиозных общинах, которые идут служить в бедные и опасные места. Мы видим ее также в мучениках братства и справедливости, таких как святой Максимилиан Мария Кольбе, святой Оскар Ромеро и блаженный Энрике Анхелелли; и в тех свидетелях, которые воплощали надежду Евангелия, а также человеческое достоинство в суровых, часто бесчеловечных условиях, как досточтимый Франциск Ксаверий Нгуен Ван Тхуан. Но ярче всего она видна в "мучениках повседневной жизни" — тех, кто заботится, воспитывает, сопровождает и утешает без фанфар: родители, медсестры, врачи, волонтеры и те, кто остается рядом с пожилым человеком или изгоем. Их жизнь показывает, что добро не движется само собой, но требует стойкости, памяти и внутреннего обращения, которые позволяют начать заново даже после поражения.
Вот это сплетение — справедливых институтов, заслуживающих доверия свидетелей и ежедневной верности — поддерживает надежду и задает технологическому прогрессу верное направление, не позволяя сердцу отступать. Потому человечество — при всем его величии и уязвленности — не должно знать ни замены, ни превосходства. Мы можем принять технологический прогресс, который облегчает страдания и открывает новые горизонты. Но с условием, что не откажемся от самой сути нашей человечности — от способности к межчеловеческим отношениям и любви. Это подводит к решающему вопросу: если подлинное "большее, чем человек", существует, то где его искать? Христианская вера отвечает: не в технологическом обожествлении, а в исполнении, которое приходит через Божью благодать, получаемую во Христе.
Подлинное "большее, чем человек": благодать и христианский гуманизм
Выражение "большее, чем человек" — не исключительная собственность технологических обещаний. Веками христианская традиция говорит другое: человек не замурован в границах собственной природы. Он призван к тому, чтобы превзойти себя — но не бегством от реальности и не презрением к своей ограниченности, а исполнением в любви. Вера видит в человеке открытость к "запредельному", и эта открытость — дар Бога. Само преображение — дело Святого Духа. Как учил святой Фома Аквинский, этот путь возвышения и перемен "превосходит любую возможность сотворенной природы", потому что нашу конечную природу и жизнь Бога разделяет бесконечная пропасть. И все же войти в сердце этой неисчерпаемой жизни возможно — даже идя сквозь пределы этого мира. Тот, кто делает этот переход возможным, — только Вечный, отдающий Себя. Именно Бог Сам преодолевает "бесконечную" несоразмерность. В Нем и случается новое творение человека. "Кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое" (2 Кор 5:17).
Когда мы принимаем возможность превзойти себя через Божью благодать, мы не отрекаемся от собственной природы и не становимся меньше людьми. Напротив, как говорил Папа Франциск: "Мы становимся в полной мере человечными, когда поднимаемся над человеческим, когда позволяем Богу вывести нас за рамки самих себя, чтобы достичь нашего подлинного бытия". В этом заключается радикальный отход от прометеевских мечтаний: человека спасает не умноженная самодостаточность, а отношения, которые дают свободу, общение, которое преображает. В таком свете технология, которая лишь классифицирует и улучшает уже существующее, может — пусть и невольно — стать помехой для перемен и роста. Для алгоритма ошибка — это изъян, который надо исправить. Для человека же ошибка способна стать толчком к глубинным переменам. Будущее человека не поддается расчету. Оно зависит от свободы — возвышенной неистощимой благодатью Бога — и от взращенных отношений.
Два града и две любви
Христианский гуманизм не отворачивается от науки и технологии. Он принимает их с благодарностью и реализмом — и укореняет в высшем призвании. Творческий ум человека — это дар. Он может облегчать страдания и открывать новые пути. Но он должен быть направлен к общему благу, справедливости, заботе об уязвимых и о самом творении. В этом смысле настоящий выбор — не между восторгом и страхом, но между двумя путями развития. Прогрессом, который служит индивидуумам и народам, или прогрессом, который подчиняет их логике власти. В конечном счете главный вопрос остается тем, что задал святой Иоанн Павел II: делает ли ИИ "человеческую жизнь на земле "более человеческой" во всех отношениях? Делает ли он ее более достойной человека?" Если да — тогда мы вправе увидеть в ИИ возможность, которую надо принять ответственно. Вступить на путь терпеливого, общего восстановления — как восстановление Иерусалима в Книге Неемии. Но если власть растет, сердце сохнет, а человеческие связи истончаются, — тогда перед нами новый Вавилон. Стройка грандиозная, но в основе своей обесчеловечивающая.
Вопрошать об этой альтернативе в развитии и о том, как мы истолковываем и проживаем ее, — в конечном счете значить заглянуть в собственное сердце. То, как мы на деле понимаем и выстраиваем отношения, труд, институты, — обнажает наши подлинные ценности. Все в итоге упирается в то, что нам по-настоящему дорого. Любовь ведет нас, показывает, что мы действительно ценим — и как отдельные люди, и как общество, — и направляет наши поступки и жизнь. Святой Августин описал историю человечества как борьбу двух любовей. Из них рождаются два способа жить в мире и вместе — два "града", если хотите. С одной стороны — любовь к Богу и ближнему. С другой — любовь только к себе: "Две любови создали два града: земной — любовь к себе, доходящая до презрения к Богу; небесный — любовь к Богу, доходящая до презрения к себе". Как и на протяжении всей истории, сегодня эти две любови продолжают бороться за власть в наших сердцах. Эпоха ИИ — не исключение. Строительство Вавилона или восстановление Иерусалима начинается внутри каждого из нас.
