Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Мир переживает крупнейший демографический сдвиг, пишет Timе. В 2/3 стран мира рождаемость слишком низка, а население стареет и кое-где уже убывает. Это серьезно перекроит политику и социальную динамику. Но демографические перемены могут не только внушать пессимизм, но и создать возможности.
Дарон Аджемоглу (Daron Acemoglu)
Мир переживает один из крупнейших демографических сдвигов, какие знала история. Около 2/3 человечества живет в странах, где рождаемость слишком низка, чтобы каждое поколение замещалось следующим. Отсюда — стремительно стареющая рабочая сила в большинстве стран мира, а население части Европы уже убывает.
Один из способов измерить старение — взглянуть на коэффициент нагрузки за счет пожилого населения: демографический показатель, который отражает соотношение трудоспособных (15-64 лет) и пожилых, отошедших от дел (64+). К 2035 году, к примеру, в Италии этот коэффициент поднимется с и без того высоких 39% до 50%. Греция, Португалия и Испания дышат ей в затылок.
Похожий демографический сдвиг разворачивается и в Латинской Америке: на Кубе, в Пуэрто-Рико, Коста-Рике и Колумбии. Еще несколько десятилетий назад пожилых там было куда меньше, чем в Европе, оттого и коэффициент был ниже. Теперь они догоняют Европу по этому показателю.
В некоторых частях Азии демографическая тревога острее: ожидается, что население будет стареть еще стремительнее, чем в Европе и Латинской Америке, особенно это касается Китая, Южной Кореи, Тайваня и Таиланда. По прогнозам, в КНР к 2035 году коэффициент нагрузки за счет пожилого населения поднимется с 21% почти до 34%. А в Гонконге и вовсе превысит 55%.
Население Северной Америки будет продолжит расти, а стареть станет умереннее, главным образом за счет иммиграции. В США коэффициент, по прогнозам, поднимется с примерно 28,8% до 34% к 2035 году. Точные масштабы перемен и старения населения страны определит иммиграционная политика.
Последствия у этого глобального тренда далеко идущие, а для многих и вовсе пугающие. Как прямо указывает Международный валютный фонд (МВФ): "Там, где работников меньше и доля участия в рабочей силе снижается, объем производства неизбежно упадет". Прочие прогнозы, предупреждающие об ударе по уровню жизни, фискальных трудностях и более масштабных социальных вызовах, столь же безрадостны. Старение перекроит политику и социальную динамику различными, нередко непредвиденными способами, образуя новые трещины на теле общества. И все же демографические перемены могут создавать и возможности — особенно там, где институты способны приспосабливаться и делать верные технологические вложения.
Это вызовы масштаба эпохи. Мы не можем позволить себе благодушие, однако и паника не оправдана. Ряд последствий старения не столь страшен, как многие предполагают и утверждают.
Издержки и выгоды старения
Начнем с политики. Старение кренит чашу электоральной власти в сторону старших поколений — и пенсионная политика усложняется. Особенно высоки ставки в Италии, Португалии и Испании, где обязательства по госпенсиям растут и, как ожидается, превысят 15% ВВП к 2045 году.
Старение населения может также затруднить обществу консенсус относительно перспективных инвестиций, которые могут окупаться десятилетиями — скажем, нужных для более полного зеленого перехода. Отдельные исследователи говорили о возрастных различиях в голосовании по Brexit в Великобритании. На референдуме 2016 года о том, должна ли Британия покинуть Евросоюз, большинство британских избирателей 65+ выбрали выход, а избиратели моложе 25 лет подавляющим большинством проголосовали за то, чтобы остаться.
Там, где численность Европы и части Азии стоит на месте или падает, а Африка молодеет, миграционный напор лишь возрастет. Как подсказывает недавний опыт, миграция способна обернуться еще более острым источником политической напряженности. Опасения законны, однако стакан может оказаться более чем наполовину полон. Старение сопряжено с увеличением продолжительности и качества жизни. Если впереди больше здоровых лет, горизонт раздвигается у всех возрастов — и это может стать основой для новых коалиций в поддержку государственных вложений в настоящее и будущее.
Молодое и растущее население — тоже не залог согласованной политики. Вместе с экономистами Леопольдо Фергюссоном (Leopoldo Fergusson) и Саймоном Джонсоном (Simon Johnson) я изучал, что происходило в развивающихся странах в первые десятилетия после Второй мировой войны, когда смертность круто пошла на спад. Антибиотики и новые лекарства, а с ними кампании общественного здравоохранения против малярии и подобных напастей помогли выжить большему числу людей. Младенцы выживали куда чаще прежнего; население росло как на дрожжах.
Мы установили, что рост населения и молодежи в развивающемся мире вели к усилению внутренних конфликтов и повышению вероятности гражданской войны. Конкуренция и борьба за ресурсы были ожесточенными.
Во многих новоявленных государствах со слабыми институтами эти конфликты выливались в затяжные гражданские войны, наносившие тяжелый ущерб обществу и экономике. Между 1940 и 1980 годами Эквадор, Сальвадор, Гватемала, Перу и Филиппины пережили огромный прирост населения, а кое-где оно и вовсе утроилось. Внутренние распри становились все обыденнее. Дело усугублялось, когда рост населения совпадал с изобилием природных ресурсов — как в богатой нефтью Нигерии, где между 1940 и 1980 годами население выросло примерно на 150%.
Путь, проложенный технологиями
Чем больше людей делят одни и те же ресурсы, тем глубже становятся существующие трещины в обществе. В 1950-е и 1960-е во многих из этих стран инвестиции и ресурсы не успевали за приростом рабочей силы. В исследованиях я зафиксировал, что экономический дивиденд, которого ждали от улучшения здоровья и роста населения, так и не наступил, а большинство стран столкнулось с замедлением роста дохода на душу населения.
Это наблюдение дает ключ к пониманию сложностей, которые привносят в экономику старение и замедление роста населения. Многие обозреватели, как и МВФ, убеждены, что старение и замершее в росте население создадут огромное экономическое бремя. Однако свидетельства 70 лет рисуют картину тоньше и оптимистичнее. Когда в 1950-е и 1960-е население ряда развивающихся стран резко росло, их ВВП не поспевал, и доход на душу населения падал по сравнению со странами со стабильным приростом населения. За последние 70 лет там, где рождаемость падала — в основном в промышленно развитых странах, — ВВП не страдал, а доход на душу населения рос быстрее.
Экономика отвечала по-разному. В работе с экономистом Паскуалем Рестрепо (Pascual Restrepo) мы увидели: чем быстрее страна старела, тем охотнее вкладывалась в автоматику и подобные технологии — и нехватка работников смягчалась, и производительность подрастала. Автомобилестроение, химия, станкостроение — отрасли, что когда-то держались на плечах крепких работников в расцвете сил, — первыми встали на путь роботов и новых технологий, особенно там, где старение шло стремительно. Отчасти поэтому экономики с самым острым дефицитом рабочей силы — Германия, Япония и Южная Корея — в 2000-е и 2010-е резко нарастили экспорт в этих некогда трудоемких отраслях.
Моя недавняя работа с экономистами Дэвидом Аутором (David Autor), Киланом Бирном (Keelan Beirne) и Эндрю Скоттом (Andrew Scott) доказывает, что благодаря вложениям в технологии и сдвигам в структуре экономики падение рождаемости за последние 70 лет не сопровождалось замедлением экономического роста. Общий ВВП от снижения рождаемости практически не пострадал — и низкая рождаемость обернулась значительно более высоким доходом на душу населения.
Похожая картина возникает и на рынках труда США. Районы, где рождаемость упала сильнее, пережили сходный рост совокупных заработков и, следовательно, куда более высокий рост зарплат работников. Растущие доходы на душу населения могут также облегчить новые политические компромиссы. Вялый рост реальных зарплат был одной из причин, почему люди по всему промышленно развитому миру обратились к партиямантисистемной направленности. Крепкая экономика, которой нужны работники и которая предлагает им новые, хорошо оплачиваемые места, могла бы обратить эту динамику вспять.
Ничто из сказанного не является поводом для благодушия. Исследования, на которые я опирался, свидетельствуют, что рост производительности возник из вложений в технологии и прочих подстроек. Если эти вложения иссякнут по мере старения населения и дальнейшего замедления его роста, прошлое перестанет быть надежным компасом для будущего — и никаких гарантий тут нет.
Странам нужна и крепость институтов. Главный вызов — растущий гнет демографических перемен для политических и экономических институтов. Новые технологии часто закрепляются через новые фирмы — но те с трудом находят опору в ряде развитых экономик, где растет промышленная концентрация. ИИ обещает многое, а прироста производительности все нет. Без серьезного вклада ИИ бремя старения станет куда тяжелее.
Институциональная адаптация понадобится и в других сферах. Более высокие заработки работников помогут оградить государственные доходы от резкого падения, но многие промышленно развитые экономики уже обременены весьма высоким госдолгом и по мере старения населения вынуждены будут больше тратить на пенсии и здравоохранение. Понадобятся новые коалиции: младшие поддерживают расходы на госуслуги, включая пенсии и здравоохранение, старшие принимают пенсионные реформы. Но даже с этими вызовами имеющиеся данные не дают повода для паники — ни в политике, ни в экономике.
Более широкие социальные последствия могут оказаться сложнее, и за ними сто́ит следить. Убывающее население может изменить взгляд на будущее. Чем меньше детей, тем равнодушнее люди к будущим вызовам. Это равнодушие может нести социальные риски, которых пока не предугадать. Прочные и гибкие институты могут помочь обществам, прежде всего демократическим, формулировать и реализовывать новые цели на будущее.
Будущие поколения, может, и окажутся малочисленнее, но мы обязаны сделать все возможное, чтобы оставить им здоровую, мирную планету. Выбор, из которого сложится это наследство, уже не за горами. Начинать надо сегодня.
