Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Отношения России и Ирана — не простой союз, пишет Al Jazeera. И главная ошибка Запада — в непонимании его устройства. Москва и Тегеран выступают как партнеры в создании новой стратегической логики, нацеленной на свержение существующих гегемоний и недопущение новых.
Мазен ан-Наджар (مازن النجار)
С XVIII века Российская империя была самым яростным врагом как Османской, так и Каджарской (Персидской) империй, сыграв значительную роль в ослаблении их могущества и последующем упадке. Она подстрекала балканских христиан к отделению от Османской империи. Император Александр II считал Османскую империю "больным человеком Европы". Он говорил, что она уязвима и ее политический упадок неизбежен (Александр II действительно проводил антитурецкую политику, но в статье речь идет скорее о Николае I, а автор просто перепутал российских императоров. Именно Николаю Павловичу приписывают фразу о Турции как о "больном человеке" – прим. ИноСМИ). В конечном итоге это привело к усилению влияния Великобритании и Франции. Именно к ним обращались османские реформаторы, в том числе великий визирь Мустафа Рашид-паша, стремившиеся заручиться поддержкой в противостоянии усиливающемуся давлению со стороны России.
В XIX веке Российская империя стремилась укрепить свое влияние в Леванте через консульства, школы, миссионеров и экспедиции востоковедов. Одновременно она расширяла влияние среди православных христианских меньшинств, предлагая их детям возможность получения образования в Москве и Санкт-Петербурге. Тем самым Россия следовала примеру Франции, традиционно покровительствовавшей маронитам и католикам, и Великобритании, поддерживавшей друзские общины. Эта практика отражала характерную для XIX века политику европейских держав, которые через систему покровительства религиозным меньшинствам стремились укрепить влияние среди подданных Османской империи и расширить политическое присутствие в регионе.
Тяжелое бремя и "сосиски сраные"
После создания Советского Союза интерес Москвы к Леванту – или "Арабистану", как этот регион нередко именовался в литературе Коммунистической партии СССР и Коммунистического Интернационала (Коминтерна, III Интернационал) – не ослабел. Коминтерн спонсировал коммунистические партии по всему миру. До конца Второй мировой войны (1917-1945 гг.) Советский Союз оставался "единственным социалистическим государством" в мире – формулировка, широко распространенная в советской политической и научной литературе того времени.
К концу войны коммунистические партии контролировали большую часть Центральной и Восточной Европы, что привело к формированию социалистического блока, тесно связанного с Советским Союзом. Его единство поддерживалось политической и идеологической общностью, военным сотрудничеством в рамках Организации Варшавского договора (ОВД) и экономической интеграцией через Совет экономической взаимопомощи (СЭВ).
В условиях холодной войны подобные обязательства воспринимались Москвой как значительная нагрузка на экономические и ресурсные возможности страны. Говорят, что советский лидер Леонид Брежнев (1906-1982 гг.) был глубоко обеспокоен и раздражен тяжестью этого бремени и требованиями лидеров стран социалистического блока, которых он называл "сосисками сраными" (эта фраза – часть советской анекдотический традиции. У Брежнего в конце правления наблюдались проблемы с дикцией, и генсек действительно произнес "социалистические страны" достаточно неразборчиво – прим. ИноСМИ).
Отношения Советского Союза с некоторыми союзниками в странах "третьего мира", такими как Египет и Сирия, которые вместе с Иорданией пострадали от израильской агрессии в июне 1967 года, были также напряженными. Израиль оккупировал Синайский полуостров, сектор Газа, Западный берег, Иерусалим и сирийские Голанские высоты. Советский Союз занимался перевооружением, обучением и отправкой тысяч специалистов в вооруженные силы Египта и Сирии.
Египетские войска пересекают Суэцкий канал в 1973 году
Однако все это происходило в рамках стратегического баланса между Советским Союзом и Западом. Объемы и характер советских поставок вооружений Египту и Сирии позволяли поддерживать ограниченный стратегический баланс с вооруженным США сионистским образованием, обеспечивая оборону и предотвращая крах или поражение. Однако этого было недостаточно для достижения решающего военного превосходства или изменения стратегического баланса в пользу арабских государств.
Это введение было необходимо для последующего анализа современных российско-иранских отношений и переосмысления их концептуальных основ, целей и рамок в том виде, в каком они воспринимаются обеими сторонами, особенно в контексте недавнего конфликта с Ираном и его возможных долгосрочных последствий.
Система стратегического хеджирования
Представляют ли российско-иранские отношения формальный альянс или же прагматическое партнерство с ограниченным уровнем доверия в рамках более широкой евразийской структуры, направленной на противодействие западному давлению и предотвращение стратегической изоляции?
Недавно западные СМИ и политические круги расценили встречу министра иностранных дел Ирана Аббаса Аракчи и президента России Владимира Путина в Санкт-Петербурге, состоявшуюся в апреле 2026 года, как свидетельство укрепления российско-иранского альянса. Однако, по мнению ряда политологов, такая интерпретация скорее искажает реальную картину, скрывая больше, чем проясняя. Речь идет не о традиционном альянсе, а об исторически обусловленных отношениях адаптации, которые можно определить как "стратегическое сближение без доверия" в рамках более широкой структуры противодействия принуждению.
Политологи Джон Миршаймер и Пол Гренье подчеркивают важность этого различия, поскольку оно ставит под сомнение распространенную на Западе тенденцию интерпретировать сближение Ирана с Россией как признак изоляции и зависимости. Тегеран не передает свою безопасность Москве, а, напротив, расширяет свои стратегические позиции. Россия в этом контексте выступает лишь одним из элементов более широкой стратегической буферной системы, включающей Китай, региональных партнеров и многосторонние платформы, такие как БРИКС+ и Шанхайская организация сотрудничества (ШОС). Цель состоит не в зависимости, а в повышении устойчивости.
Бремя истории: память, недоверие и стратегические расчеты
Российско-иранские отношения невозможно понять без исторического контекста. Гюлистанский (1813 г.) и Туркманчайский мирный договора (1828 г.), закрепившие территориальные приобретения России за счет Персии по итогам русско-персидских войн, глубоко укоренились в стратегической памяти Ирана как символы территориальных потерь и внешних ограничений. Это историческое наследие продолжает формировать современную иранскую внешнеполитическую осторожность.
Советский период усилил это недоверие. После Второй мировой войны Москва оказывала поддержку сепаратистским движениям в иранском Азербайджане, включая Народное правительство Азербайджана в Тебризе во главе с Джафаром Пишевари, а также способствовала созданию недолговечной (курдской) Мехабадской республики под руководством Кази Мухаммеда во время советской оккупации северного Ирана (1945-1946 гг.). Это, наряду с напряженными идеологическими отношениями между Советским Союзом и Исламской Республикой после 1979 года, укрепило в Тегеране представление о России как о державе, готовой использовать любую слабость Ирана в стратегических целях.
После советской эпохи политика России в отношении Ирана оставалась во многом условной. Москва поддержала резолюции Совета Безопасности ООН о санкциях против иранской ядерной программы, включая резолюции №1737, №1747, №1803 и №1929. В качестве обоснования приостановки поставок зенитно-ракетного комплекса С-300 в Тегеран в сентябре 2010 года российская сторона ссылалась на резолюцию №1929.
Тем не менее Россия оставалась ключевым игроком в ядерных переговорах в формате "Группы 5+1", поддерживая ограничения на обогащение урана и продолжая участвовать в строительстве реактора в Бушере, поставках ядерного топлива и реализации соответствующих соглашений. Ее многогранная роль – как партнера, посредника и контролера – выявила одновременно и ценность, и пределы российской поддержки.
Президент Владимир Путин и президент Ирана Масуд Пезешкиан подписали договор о стратегическом партнерстве
По мнению Миршаймера и Гренье, именно это и характеризует отношения между Ираном и Россией: не идеологическое согласие, а расчетливое взаимное недоверие. Это отношения, лишенные эмоциональной близости и полного доверия, и в большей степени продиктованные прагматической необходимостью. Обе стороны опираются друг на друга в отдельных сферах, одновременно избегая чрезмерной зависимости. В этом и заключается суть "стратегического сближения без доверия" – подлинное сотрудничество при условии, что доверие остается ограниченным и ситуативным.
Всестороннее сотрудничество, но без формального альянса
В контексте американо-израильского противостояния с Ираном важно отметить, что роль России заключается не в "спасении" Тегерана в традиционном военном смысле. Скорее, ее цель – обеспечить, чтобы Тегеран не оказался изолирован, ослаблен или стратегически побежден. Российская поддержка Ирана принимает различные формы.
В дипломатическом плане Москва использует свое положение в Совете Безопасности ООН для сдерживания и ослабления усилий по изоляции Ирана, а также для переосмысления конфликта в формате, который находит отклик у незападных государств. Хотя сотрудничество в области разведки остается непрозрачным, оно, вероятно, включает обмен спутниковыми данными, радиоэлектронной разведкой и оперативной информацией, повышающей осведомленность Ирана об окружающей обстановке.
В технологическом плане Россия способствует укреплению обороноспособности Ирана, в том числе в области систем противовоздушной обороны, радиоэлектронной борьбы и других военных возможностей, которые могут осложнять проведение американо-израильских операций.
В экономическом плане обе страны расширили механизмы обхода санкций, включая валютные свопы, энергетическое сотрудничество и альтернативные платежные системы. Эти усилия все чаще вписываются в более широкие многосторонние инициативы, такие как БРИКС+. Для этого не требуется формального альянса. Ирану достаточно сохранить дипломатическую активность, военную готовность, экономическую жизнеспособность и стратегическую устойчивость. Этого хватит, чтобы сорвать стратегические цели Соединенных Штатов.
Евразийская система: нормативная структура противодействия принуждению
Аналитики отмечают, что более глубокое значение этих отношений заключается не только в их двусторонней динамике, но и в их роли в более широкой системе. Формируется нормативная структура противодействия принуждению – гибкая сеть, призванная предотвратить изоляцию или принуждение любого государства к подчинению давлению Запада.
Эта система принципиально отличается от западных альянсовых структур. Она основана не на положениях о взаимной обороне или жестких институциональных обязательствах, а на взаимосвязанных сетях и двусторонних партнерствах, многосторонних платформах, экономических соглашениях и механизмах военной координации. Эти элементы повышают устойчивость, не требуя полного политического или стратегического согласия.
Договор между Россией и Ираном о "всеобъемлющем стратегическом партнерстве", подписанный президентами Владимиром Путиным и Масудом Пезешкианом 17 января 2025 года, является наиболее ярким институциональным выражением этой логики. Хотя договор расширяет сотрудничество в сферах обороны, энергетики, торговли и технологий, он намеренно не включает положения, аналогичные 5-й статье Устава НАТО, предусматривающей коллективную оборону. Москва и Тегеран не создают формальный союз, а выстраивают рамки для сотрудничества, чтобы повысить устойчивость, сохранить независимость и снизить уязвимость к давлению.
Иранский парламент ратифицировал договор в мае 2025 года, что отражает сохраняющееся нежелание Тегерана вступать в обязательные военно-политические блоки. Его следует понимать скорее как долгосрочное стратегическое соглашение, а не как формальный военный союз.
© POOL
Президент РФ Владимир Путин, премьер-министр Индии Нарендра Моди и председатель Китайской Народной Республики (КНР) Си Цзиньпин на саммите ШОС в Тяньцзине. Китай
Это различие имеет решающее значение, поскольку западные аналитики часто рассматривают сотрудничество в сфере безопасности через призму НАТО: соглашение должно либо включать автоматические обязательства по коллективной обороне, либо быть лишь символическим. Но российско-иранская модель отличается. Ее ценность заключается не в том, чтобы одна сторона вела войны за другую, а в укреплении их способности противостоять давлению, что затрудняет их изоляцию, санкционное давление и стратегическое ослабление.
Миршаймер и Гренье отмечают, что в рамках этой более широкой евразийской модели противодействия принуждению у участников разные роли. Россия обеспечивает стратегическую глубину, военные технологии и дипломатическую поддержку, тогда как Иран вносит асимметричные возможности и разветвленные региональные сети. Китай предлагает экономические возможности и финансовые альтернативы. Такие платформы, как БРИКС+ и Шанхайская организация сотрудничества (ШОС), обеспечивают координацию и легитимность, но не альянсы. Они не обязывают участников координировать свои позиции, помогать друг другу в кризисных ситуациях или ставить национальные приоритеты в зависимость от правил блока.
Самый важный урок заключается в том, что эта система является реакцией на саму западную политику. Санкции, военные интервенции и попытки изолировать противников не привели к фрагментации этих государств; напротив, они побудили их к адаптации и координации. В результате формируется не жесткий блок, а гибкая стратегическая "среда", которая сохраняет независимость государств и одновременно обеспечивает коллективную защиту от давления. Координация при этом не предполагает обязательных взаимных обязательств.
Эта логика подкрепляется параллельным опытом России на Украине. Конфликт там – это не региональное столкновение, а прокси-война, которую Соединенные Штаты и НАТО ведут против Москвы. Это во многом перекликается с многолетним опытом Ирана в условиях западного давления. Таким образом, Украина и Иран оказываются взаимосвязанными театрами в рамках более широкой борьбы за структуру международного порядка.
Ограничения, осторожность и будущая траектория
Несмотря на это сближение, отношения России с Ираном остаются ограниченными структурными рамками. Стратегическая доктрина Тегерана делает акцент на независимости. Углубляя сотрудничество с Москвой, он одновременно продолжает расширять связи с Китаем, укреплять региональные сети и развивать собственный внутренний потенциал. Цель заключается не в опоре на альянсы, а в формировании многоуровневой устойчивости.
Со своей стороны, Россия занимает аналогичную осторожную позицию. Конфликт на Украине истощил ее ресурсы и усилил чувствительность к чрезмерному расширению обязательств. Хотя Иран остается ценным партнером в противодействии американскому влиянию, Москва вряд ли возьмет на себя жесткие обязательства, которые втянули бы ее в конфликты, выходящие за рамки ее непосредственных стратегических приоритетов.
Миршаймер и Гренье предполагают, что будущая траектория этих отношений будет определяться углублением сотрудничества без перехода к формальному альянсу. Экономическая интеграция, военная координация и дипломатическое взаимодействие будут расширяться, особенно в рамках многосторонних структур. Логика "стратегической конвергенции без доверия" сохранится. Таким образом, наиболее корректная интерпретация встречи Аракчи и Путина заключается не в укреплении альянса, а скорее в отражении продолжающейся трансформации системы. Она отражает мир, в котором власть организуется через гибкие сети, а не жесткие блоки; где сотрудничество определяется необходимостью, а не доверием; и где (американские) принудительные усилия неизбежно порождают формы координации, ограничивающие их эффективность.
В рамках формирующейся системы Россия и Иран выступают не как союзники в традиционном понимании, а скорее как партнеры в создании новой стратегической логики, не нацеленной на установление гегемонии в международной системе, а, напротив, усложняющей условия ее сохранения.
Автор: Мазен ан-Наджар – специалист в области истории и социологии.
