Регистрация пройдена успешно!
Пожалуйста, перейдите по ссылке из письма, отправленного на
Европа приближается к переломному моменту — интервью с профессором Адамом Велёмским

Политолог Велёмский: Европа не является подлинно мощным мировым актором

© AP Photo / Peter MorrisonКанцлер Германии Фридрих Мерц, председатель Европейской комиссии Урсула фон дер Ляйен и президент Франции Эммануэль Макрон
Канцлер Германии Фридрих Мерц, председатель Европейской комиссии Урсула фон дер Ляйен и президент Франции Эммануэль Макрон - ИноСМИ, 1920, 20.11.2026
Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Читать inosmi.ru в
Европа исчерпала жизненные силы, и у нее нет никаких идей по поводу собственного будущего, заявил в интервью MP политолог Адам Велёмский. ЕС пребывает в состоянии маразма по многим аспектам современной жизни. И уже не является мощным мировым актором — таковой она была в прошлом.
Интервью с польским политологом, публицистом и историком Адамом Велёмским
Myśl Polska: Последние пару недель нас буквально засыпают репортажами из Франции, где происходят очень драматические события. Некоторые из них выглядят по-настоящему пугающими. Можно ли вообще назвать происходящее во Франции протестом? Или же мы стали свидетелями разгула анархии? Есть ли у этих толп, что заполнили улицы французских городов, хоть какие-то политические цели? Или же это очередной симптом прогрессирующей болезни, охватившей все более загнивающую Западную Европу?
ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>
Адам Велёмский: Вопрос непростой. У меня складывается впечатление, что вся эта акция была политически срежиссирована. Во Франции многие — причём не только среди сторонников Марин Ле Пен, но и в лагере самого Эмманюэля Макрона — говорят, что за "молодежным бунтом" стоит движение Жана-Люка Меланшона "Непокорная Франция". И всё же сложно отделаться от ощущения, что ситуация вышла из-под контроля. Вероятно, Меланшон рассчитывал использовать реальные проблемы французской системы образования, чтобы спровоцировать волну протестов. С одной стороны, это должно было утвердить его в качестве бесспорного лидера левых, который устраивает нечто вроде майской революции 1968 года, но уже в 2026-м. С другой — предполагалось создать новое поколение левой молодёжи, закалённой в революционной борьбе против истеблишмента. План провалился, потому что к лицеистам присоединились приезжие из других стран — прежде всего из Африки и исламского мира.
В какой-то момент ситуация полностью вышла из-под контроля инициаторов протестов, превратившись в откровенную анархию и мародёрство. Для Меланшона такое развитие событий уже невыгодно. Из неформального лидера французских лицеистов он превратился в политика, имя которого связывают с подстрекательством к анархическому бунту и грабежам во французских городах — что явно не идет ему на пользу. Во всяком случае, сейчас он уже не проявляет прежней активности. Если раньше сторонники Меланшона хотя бы косвенно поддерживали протестующих, то теперь никто не хочет иметь с происходящим ничего общего. Можно сказать, что во Франции вспыхнула революция, и теперь главная проблема — как её погасить. На мой взгляд, единственное решение — объявить чрезвычайное положение и вывести на улицы французских городов армию. К сожалению, иного пути, по-видимому, нет, поскольку у этого движения, судя по всему, отсутствует центральное руководство, которое, например, можно было бы арестовать. Всё происходит совершенно стихийно. Конечно, может быть, все закончится тем, что, разграбив определённое количество магазинов, участники беспорядков просто разойдутся по домам. Но это свидетельствовало бы о глубокой слабости государства — слабости, которую французское государство демонстрирует прямо сейчас.
— Можно даже сказать, неожиданную слабость. Французская полиция, например, обычно работает весьма эффективно, однако сегодня государственный аппарат словно бы погрузился в необъяснимую спячку и оказался совершенно недееспособным. Левые скомпрометировали себя, поддержав протесты на начальном этапе. Не исключено, что в этой экстраординарной ситуации неожиданными победителями окажутся "Национальное объединение" и Марин Ле Пен. Напомню, что в апреле следующего года во Франции должны состояться президентские выборы. Они имеют решающее значение, ведь французский президент — это не просто номинальная фигура или декоративный элемент; это человек, в руках которого сосредоточена реальная власть.
— Да, тем более что, согласно французской политической традиции, если на президентских выборах побеждает кандидат не из правящего лагеря, первым делом он обычно инициирует новые парламентские выборы. На волне успеха своего кандидата президентский лагерь, как правило, выигрывает и их. Поскольку выборы проходят по мажоритарной системе, победитель фактически получает всё. Поэтому я считаю, что нынешняя ситуация — настоящий подарок для Марин Ле Пен. Меланшон же, вероятно, делает ставку на радикальную поляризацию. Лагерь макронистсов — назовём его либерально-глобалистско-центристским — фактически перестал существовать. Он не может поддержать революцию, поскольку она направлена против правительства, но в то же время не способен её подавить. Государство начинает разваливаться, расползаться в разные стороны. В такой ситуации на арене, скорее всего, останутся два политика, которые, возможно, и встретятся во втором туре выборов. Один кандидат уже определился — это Марин Ле Пен. Меланшон ведет упорную борьбу за выход во второй тур, однако на этом этапе у него есть как минимум три конкурента. Полагаю, что у него — как у лидера "революции" — есть определенные шансы. Хотя, если во втором туре он встретится с Марин Ле Пен, последней даже не придется особо стараться, чтобы выйти победителем.
Согласно актуальным опросам французов, в таком противостоянии голоса могут распределиться в пропорции 70:30 или 65:35 в пользу Ле Пен. Хаос, провоцируемый сторонниками Меланшона, для французского общества неприемлем. Более того, намечается еще один важный процесс: французский центр — я имею в виду макронистов и остатки Социалистической партии — попытался сформировать "третью силу", которая заняла бы место между сторонниками Ле Пен и Меланшона. Однако ввиду распада этого центра его избиратели будут вынуждены сделать выбор в пользу одной из оставшихся в деле политических сил. Во Франции этот электорат называют bien-pensants ("правильно мыслящие") — люди, вполне довольные своей жизнью и самими собой, попросту говоря, мещане. Охваченные страхом перед анархией, эти конформисты, вероятно, считают Ле Пен куда меньшей проблемой, чем Меланшона. На мой взгляд, олицетворением этой группы может служить владелица известного парижского бутика, чей магазин был разграблен бандой погромщиков прямо у нее на глазах. Французские СМИ выяснили, что эта женщина — активная сторонница политики "открытых границ" для Франции; она придерживалась логики: "сначала впустим всех, а там посмотрим, кто приехал". Полагаю, теперь она уже не столь "правильно мыслит". Оказавшись перед выбором между Меланшоном и Ле Пен, она, скорее всего, проголосует за последнюю, поскольку Ле Пен не станет громить или поджигать ее магазин.
Президент Владимир Путин принимает участие в саммите АТЭС в Китае - ИноСМИ, 1920, 19.11.2026
Ялта 2.0 раскрыла всю беспомощность ЕвропыВедущие игроки мировой политики не слишком заинтересованы выслушивать европейскую и британскую точку зрения по актуальной международной проблематике, сокрушается The Telegraph. Немощная и неспособная выработать единую позицию Европа прозябает на задворках мировой политики.
— Но давайте представим сценарий — пока что из области политической фантастики — что Марин Ле Пен побеждает на президентских выборах, а затем партия "Национальное объединение" одерживает верх на досрочных парламентских выборах. К власти во Франции приходит новая политическая сила. Но много ли от прежнего "Национального фронта" осталось в нынешнем "Национальном объединении"? Не превратилось ли оно в совершенно безликую, системную партию, которая хочет всего лишь плыть по течению?
— Подобные оценки действительно имеются. Действительно, по сравнению со своим отцом, Марин Ле Пен — политический оппортунист. Самое яркое проявление этого оппортунизма — ее согласие с членством Франции в Европейском союзе; отец Марин никогда с этим не мирился. Ле Пен открыто заявляла, что хотя лично она — против, она уважает мнение большинства французов, которые хотят остаться в составе ЕС. Но не все так однозначно. Недавно я (…) проанализировал высказывания Марин Ле Пен и ее сторонников. Их позицию можно свести к следующему: они принимают Европейский союз, но не в его нынешнем виде. При этом они выдвигают требования, которые фундаментально несовместимы с дальнейшим пребыванием Франции в ЕС на существующих условиях. Наиболее значимым из этих требований является отказ от принципа верховенства европейского права над национальным — в данном случае, французским. Сторонники Марин Ле Пен указывают на то, что в европейских договорах (кстати говоря, этот факт в Польше мало кому известен) нигде прямо не прописано, что право ЕС имеет приоритет над национальным законодательством. Этот принцип вытекает из того, что юристы называют "доктриной", — он сформировался на основе судебной практики конституционных и европейских судов, а также господствующих в академических кругах взглядов, и непосредственно в самих договорах ЕС не закреплен. Следовательно, если бы сторонники Ле Пен заявили: "Хорошо, мы остаемся в Европейском союзе, но французское право будет иметь приоритет над европейским", — то Европейский союз в том виде, в каком мы его знаем, фактически перестал бы существовать. Будем откровенны: в данном случае я ожидаю не столько формального выхода Франции из состава ЕС, сколько серьезного вызова авторитету европейского права — вызова, на фоне которого споры, возникавшие при нахождении у власти партии "Право и справедливость" в Польше или при администрации Виктора Орбана в Венгрии, покажутся сущими пустяками.
Польшу и Венгрию можно было принудить к соблюдению правил с помощью механизмов финансирования ЕС. С Францией такой номер не пройдет, поскольку она является "чистым донором": ее взносы в бюджет Европейского союза превышают объем получаемых ею оттуда средств. Если бы Парижу пригрозили, что несоблюдение принципа верховенства права — как его понимает Урсула фон дер Ляйен — повлечет за собой прекращение финансирования, Франция могла бы просто ответить: "В таком случае мы прекратим платить взносы в европейскую казну". Ситуация, таким образом, стала бы гораздо более серьезной. Более того, победа Марин Ле Пен, вероятно, запустила бы более масштабный процесс. Полагаю, это привело бы к резкому росту поддержки партии "Альтернатива для Германии" (AдГ), поскольку евроскептики во всех странах — членах Европейского союза получили бы мощный импульс.
— Таким образом мы переходим ко второму — а по значимости, пожалуй, и главному — государству в Европейском союзе: Германии. И если Франция занимает в ЕС второе место, то Германия, вне всякого сомнения, — в этом союзе является номером один. Драматические события, разворачивающиеся сегодня во Франции, в конечном счете они могут привести к позитивному результату; в этом смысле мы являемся осторожными оптимистами. Ситуация в Германии, однако, представляется более сложной. Партия "Альтернатива для Германии" набирает силу — это очевидно. Выборы в Саксонии-Анхальт и Мекленбурге-Передней Померании свидетельствуют о том, что партия сейчас на подъеме. Но есть ли у АдГ реальные шансы прийти к власти в Германии, учитывая политический "санитарный кордон", выстроенный вокруг нее — барьер, который на уровне отдельных федеральных земель до сих пор доказывал свою эффективность?
— Как ни парадоксально, нынешняя избирательная система во Франции — принятая еще в эпоху Франсуа Миттерана именно для того, чтобы не допустить сторонников Ле Пен в парламент, — теперь работает в их пользу. Это мажоритарная система в два тура. Во втором туре за победу борются два (а иногда и три) кандидата, набравшие достаточное количество голосов. Раньше так называемый "республиканский фронт" консолидировал голоса, объединяясь вокруг единого кандидата, чтобы противостоять представителю лагеря Ле Пен. Проблема, однако, заключается в том, что как только поддержка сторонников Ле Пен начинает превышать 35% — и если Марин Ле Пен одержит победу на президентских выборах — ее партия потенциально может получить до 45% голосов в первом туре следующих парламентских выборов, поскольку мажоритарная избирательная система начинает работать в ее пользу. Подобная система, отдающая предпочтение сильнейшим партиям, позволяет одной из них, если она наберет, скажем, 45% голосов, получить 70% мест в парламенте.
В Германии ситуация иная из-за системы пропорционального представительства. В результате даже 40% голосов может оказаться недостаточно для того, чтобы "Альтернатива для Германии" пришла к власти, а политический "санитарный кордон" может оказаться более эффективным, чем во Франции. С другой стороны, мы часто воспринимаем АдГ так, будто это лишь Алиса Вайдель, с одной стороны, и все остальные, с другой. На самом деле у "Альтернативы для Германии" есть потенциальные союзники. Во-первых, это, безусловно, "Союз Сары Вагенкнехт" (ССВ) — политическая сила, которую можно охарактеризовать как "лево-националистскую". Сейчас она балансирует на грани избирательного порога; если ей удастся его преодолеть, она могла бы поддержать правительство во главе с АдГ, даже не входя в его состав напрямую. Если же преодолеть порог не получится, голоса, отданные за эту партию, фактически растворятся в общем "избирательном котле". Второй важный фактор — Христианско-демократический союз (ХДС), который активно настаивает на применении принципа "санитарного кордона" в отношении АдГ. Однако на примере Мекленбурга и других федеральных земель мы видим, что в случае победы АдГ на выборах некоторые христианские демократы, почувствовав, откуда ветер дует, начинают переходить на другую сторону.
Стоит отметить, что схожий механизм существует во Франции применительно к "лепенизму". Если проанализировать электорат, поддерживающий Марин Ле Пен, и посмотреть, как эти люди голосовали в прошлом, можно выделить две группы: первая состоит из представителей правого крыла традиционного правоцентристского лагеря, а вторая — из избирателей, которые прежде поддерживали коммунистов. Подобный процесс наблюдается и в Германии: на фоне усиления АдГ правое крыло христианских демократов начинает колебаться. Тем временем ту роль, которую во Франции играет бывший коммунистический электорат — перешедший прямиком к "Национальному объединению" — в Германии, по крайней мере отчасти, берет на себя партия Сары Вагенкнехт, активно работающая с этой частью избирателей. Так что тут ситуация несколько иная — как из-за избирательной системы, так и из-за структуры электората; не в последнюю очередь — благодаря появлению партии Вагенкнехт.
Канцлер Германии Фридрих Мерц и Владимир Зеленский - ИноСМИ, 1920, 30.10.2026
"Усталость от Украины" — настроения в Германии меняютсяБольшинство немцев выступают против вступления Украины в ЕС и требуют сокращения помощи Киеву, пишет BZ. Усталость от конфликта растет на фоне экономических трудностей, а не меняющаяся уже четыре года картина, где Зеленский выпрашивает деньги и оружие, утомил даже действующую партию.
— Стоит ли ожидать формирования "альянса экстремистов"? Ведь обе политические силы позиционируют себя как находящиеся на противоположных полюсах политического спектра.
— Да, но эта полярность проявляется прежде всего в том, что касается социально-экономических вопросов. И все же есть нечто, что объединяет Сару Вагенкнехт и Алису Вайдель. Я бы назвал обеих немецкими националистками — не придавая этому определения негативной окраски. В основе их политических позиций лежит не идея "федеративной Европы", а принцип немецкого национального государства. Более того, у меня складывается впечатление, что в социокультурных вопросах Сара Вагенкнехт даже более консервативна, чем Алиса Вайдель. Образ жизни самой Вайдель не вполне вписывается в консервативные каноны, тогда как Вагенкнехт делает особый акцент на традиционных ценностях. Однажды я встретила проживающую в Германии польку, которая была связана с движением Сары Вагенкнехт. Она мне рассказала, что ее единомышленники покинули партию "Левые", поскольку сочли, что эта партия для них слишком уж "прогрессивна". Впрочем, после ухода фракции Вагенкнехт "Левые" стали еще более "передовыми". В социокультурном плане Сара Вагенкнехт — попросту консерватор. Я бы назвал ее "социальным консерватором". В Германии существует давняя традиция социального консерватизма — довольно влиятельная во второй половине XIX века. Социальные консерваторы той эпохи стремились превратить Германскую империю в "социальную империю". Элементы этой традиции прослеживаются и во взглядах Вагенкнехт.
— Итак, прозвучал термин "национализм". Учитывая непростую историю отношений между Польшей и её западным соседом, нам трудно абстрагироваться от событий прошлого. В какой мере партия "Альтернатива для Германии" может стать проблемой — или, назовем это так, "позитивным вызовом" — для польско-немецких отношений?
— В Польше сложилось несколько искажённое представление об AдГ. Либеральные польские СМИ, кажется, только и делают, что ищут в рядах этой партии кого-то с "маленькими усиками" — или, по крайней мере, того, кто носит с собой портрет обладателя таковых. Стоит им найти члена партии, который скажет какую-нибудь глупость — пусть даже этот человек сидит в какой-нибудь глухой немецкой деревушке, — как в Польше поднимается невероятный шум. (…) У меня сложилось иное мнение об АдГ: я встречался со многими её представителями, в том числе с теми, кто занимает руководящие или, по крайней мере, средние по значимости посты. Это люди с устойчивыми консервативно-националистическими взглядами. Поэтому я бы не стал спешить бить тревогу. "Альтернатива для Германии" ни в своих официальных заявлениях, ни в программных документах не занимает антипольской позиции — например, не требует пересмотра границ. Такой темы просто не существует. Конечно, можно найти отдельного члена партии — в каком-нибудь медвежьем углу, — который написал что-то подобное в Facebook*. Такие люди встречаются, но не стоит автоматически приписывать их взгляды всей партии. Работая над своей книгой "Европейские дискуссии о будущем Европы", я изучил все программные документы партии "Альтернатива для Германии". Один момент привлек мое особое внимание: среди представленных в парламенте Германии партий — AдГ, СвДП, ХДС, ХСС, СДПГ, среди "Левых" и "Зеленых" — только АдГ использует в своей программе термин "национальное государство" (Nationalstaat). В ее документах Германия определяется как национальное государство в своих нынешних границах. Остальные партии этот термин не используют; они, главным образом, говорят о Германии и Европе. По сути, они рассматривают европейскую политику сквозь призму германской имперской мечты. Читатели старшего поколения, несомненно, вспомнят немецкие "Союзы изгнанных" (Vertriebenenverbände) и таких деятелей, как Герберт Хупка (Herbert Hupkа), Герберт Чая (Herbert Czaja) и другие. На протяжении десятилетий эти круги были связаны с такими партиями, как ХДС и ХСС — факт, о котором сегодня в Польше мало кто помнит. (…)
Вспомним также позицию Гельмута Коля в тот момент, когда встал вопрос об объединении Германии, требовавший согласия четырех держав-победительниц. Михаил Горбачев и Советский Союз выдвинули условие: официальное признание границы по Одре — Нисе. Коль отказался. Он заявил, что правительство Германии не может на это пойти, поскольку подобное решение вправе принять только парламент объединенной Германии. Иными словами, Германия должна была сначала объединиться, и лишь после этого она могла бы — возможно — предоставить гарантии относительно границ Польши. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не договоренность между Горбачевым и Франсуа Миттераном. Обе державы наложили вето: объединение Германии было невозможно без юридически обязательного признания границ 1945 года. Этот ультиматум был предъявлен правительству, сформированному блоком ХДС/ХСС (Христианско-демократический союз/Христианско-социальный союз). Примечательно, что именно в рядах ХДС и ХСС наиболее сильным влиянием пользовались ревизионистские круги.
— Европа, очертания которой вырисовываются на горизонте, может кардинально отличаться от той, которую мы знаем сегодня. Если во Франции и Германии произойдут глубокие политические перемены, нынешнее технократическое устройство Брюсселя может быть полностью пересмотрено. Остается ли у Европы шанс сократить отставание от остального мира? Мир стремительно меняется — некоторые даже говорят о закате американской гегемонии и становлении многополярного мира. Европа уже отстала не только от Америки, но и от Китая и других растущих держав. Есть ли у Европы как политического проекта шансы в глобальной конкурентной гонке, или же ей суждено превратиться в периферию глобального мира?
— Недавно я написал и издал на эту тему книгу: "Конец западной гегемонии: Рождение многополярного мира, 2022–2026 гг.". (…) В целом, ситуация в Европе неоднозначна. Стартовые позиции неплохи: Европа по-прежнему занимает высокие позиции по объему ВВП — несмотря на все недостатки этого показателя — и остается крупнейшим рынком в мире. Однако проблема в том, что она практически не растет. Европа не сумела инвестировать в современные технологии и не включилась в цифровую революцию. Американцы сделали это первыми, а теперь их стремительными темпами догоняет Китай. Как недавно — буквально неделю или две назад — отметил Илон Маск, Китай, вероятно, вскоре обгонит Соединенные Штаты в том числе и в области искусственного интеллекта.
Европа по-прежнему пребывает в состоянии маразма, а ее политические элиты и истеблишмент представляет собой самодовольное общество взаимного восхищения. Урсула фон дер Ляйен продолжает говорить о создании "геополитической" Европейской комиссии и "геополитического" центра мира. Радослав Сикорский в своем выступлении в Сейме представил российско-украинский военный конфликт как соперничество за то, кто из двух субъектов станет третьей глобальной империей (наряду с Китаем и США) — Европейский союз или Российская Федерация. Однако нынешние события во Франции, политический и финансовый кризис, охвативший Европу, а также укрепление позиций и рост популярности евроскептиков — всё это свидетельствует о том, что Европа не является подлинно мощным мировым актором. Таковой Европа была в прошлом, а сегодня она просто пользуется накопленными тогда ресурсами. В моральном же плане Европа явно находится в упадке; ей недостает духовной силы. В конце XIX века французы использовали термин "истощение расы". Речь шла не о "расе" в биологическом смысле, а об исчерпании определенных жизненных сил. Именно этих сил у Европы больше нет. На любую проблему она отвечает дальнейшей централизацией, бюрократизацией и усилением регулирования — подход, который, как правило, приводит к результатам, прямо противоположным ожидаемым.
У Европы нет никаких идей по поводу собственного будущего. Дональд Трамп и Владимир Путин постоянно на это указывает. И не только они — китайские лидеры видят это так же. Китайцы выражают подобные суждения более осторожно, поскольку их политическая культура не предполагает прямого и открытого изложения всех позиций. Тем не менее, они прекрасно осознают слабость Европы. Глядя на мировую арену, они видят Соединенные Штаты, Россию и нечто — некое образование, — именуемое Европой. Она, возможно, всё ещё относительно богата и продолжает закупать товары, но уже не является центром политической, военной или экономической мощи. И это очевидно для всех.
— Каковы же тогда перспективы? Вы упомянули конфликт с Россией как стратегию европейских элит на ближайшее будущее. Из ваших публикаций я делаю вывод о том, что этот конфликт призван служить двум целям — причем важнейшая из них носит внутриполитический характер: сплочение Европы вокруг самой идеи противостояния. Но действительно ли Европа обречена на конфликт с Россией? И является ли такой конфликт оптимальным путем, если рассматривать его с точки зрения интересов Европы как политического проекта?
— Европе вовсе не предопределено конфликтовать с Россией. У меня складывается впечатление, что Путин и его ближайшее окружение не до конца понимают, почему в Европе нагнетается атмосфера войны, поскольку они упускают из виду саму суть проблемы. Что касается территориальных вопросов, то спор между Европой и Российской Федерацией действительно существует, но он связан вовсе не с Украиной. Речь идет о странах Балтии, где проживает значительное русскоязычное меньшинство. Представителей этой группы зачастую там рассматривают как граждан второго сорта, а порой их и вовсе лишают возможности получить официальное гражданство. В контексте "доктрины Медведева" — согласно которой Российская Федерация имеет особые интересы в бывших советских республиках, где проживает много русских, — именно этот вопрос становится камнем преткновения. Причем Европа делает всё, чтобы еще больше его обострить. Страны Балтии практикуют истеричную антироссийскую политику, пытаясь играть мускулами, которых у них на самом деле нет. Вместо того чтобы смягчать противоречия — например, обеспечив политическое равноправие для русских, живущих на их территории, — они лишь усиливают напряженность. И всё же не это является глубинной причиной нынешнего конфликта.
На мой взгляд, решающий фактор — внутренний. В Германии, выступающей инициатором процесса европейской федерализации, хорошо знают историю: её лидеры осведомлены о том, как Бисмарк объединил Германию в 1870 году — он спровоцировал военный конфликт с Францией. Знаменитая "Эмсская депеша" была призвана сплотить разрозненные группы немцев — пруссаков, баварцев и прочих — под общими военными знаменами с помощью антифранцузской риторики. И Бисмарку это удалось. Сегодня Германия пытается провернуть нечто подобное, используя антироссийские нарративы и противостояние вокруг Украины, исходя из того, что угроза вооруженного конфликта поможет сплотить Европу. Впрочем, сама Европа вовсе не жаждет войны. Она лишь хочет использовать ее угрозу, чтобы ослабить позиции евроскептиков, продвигая идею о том, что только федеративная Европа способна защитить европейцев от Путина. Таким образом, мы наблюдаем эскалацию напряженности — прежде всего, в области риторики, но не только. Впрочем, я не думаю, что европейские политики действительно стремятся к реальной войне. И дело вовсе не в том, что Европа слабее России — это не так. В Европе больше населения, она богаче, да и — если не принимать в расчет ядерное оружие — теоретически обладает более мощными вооруженными силами.
Европейские лидеры стремятся прежде всего убедить своих граждан в необходимости единства, однако провоцировать войну они не собираются. Они прекрасно понимают, что европейцы — проникнутые духом потребительства и крайнего нигилизма — к подобному конфликту не готовы. Согласно проведенным в Европе исследованиям, готовность людей рисковать жизнью ради своей страны значительно выше в Центральной и Восточной Европе — среди народов, присоединившихся к Евросоюзу относительно недавно, — тогда как в Германии, Франции или Испании этот показатель крайне низок. Не будем питать иллюзий: если бы между Европейским союзом и Российской Федерацией вспыхнула война, неужели кто-то всерьез верит, что испанцы, португальцы или итальянцы стали бы сражаться за Сувалкский коридор? Вряд ли. Они не стали бы воевать — многие из них, скорее всего, даже не знают, где этот коридор находится.
С другой стороны, Российская Федерация также не заинтересована в подобном конфликте. Россия уже воюет с Украиной — страной, которую, безусловно, поддерживает Европейский союз, но которая, по сути, сражается в одиночку. Вести конфликт с Украиной — это одно, а открытый военный конфликт, в который были бы вовлечены и Украина, и весь Европейский союз, — совсем другое. При таком сценарии Путину пришлось бы объявить всеобщую мобилизацию. Возникает вопрос: сможет ли российская экономика — которая, в конце концов, не так уж велика — выдержать затяжную войну подобного масштаба? Следовательно, я не ожидаю, что какая-либо из сторон будет стремиться к такому развитию событий. Европейский союз нагнетает конфликт, главным образом, на уровне риторики и финансирования, руководствуясь внутриевропейскими политическими соображениями. В то же время ЕС по-прежнему сильно зависит от Российской Федерации; как мы знаем, он продолжает закупать российский газ. Альтернативных путей поставок сырья нет, поскольку основной вариант для европейцев — Персидский залив — фактически недоступен.
В сложившейся ситуации ЕС остается лишь повторять мантры о демократии и правах человека, одновременно пытаясь перевести европейскую экономику на рельсы "зеленой революции". Этот экологический переход призван положить конец зависимости Европы от российских углеводородов — прежде всего, природного газа и нефти. Однако у "зеленой революции" есть одно слабое место. Она требует не только электроэнергии — которая в Европе стоит непомерно дорого из-за налогов, — но и редкоземельных металлов. И здесь мы попадаем из огня да в полымя, поскольку эти ресурсы контролируются Китаем — страной, к которой в Европе, мягко говоря, относятся без симпатии.
— Ваш анализ абсолютно рационален; я не вижу в нем никаких слабых сторон. И все же, не несет ли в себе серьезных рисков балансирование на грани войны, используемое, как способ достижения внутриполитических целей? Недавно мы стали свидетелями ситуации, когда территория Российской Федерации подверглась атаке украинских беспилотников. Почти наверняка они пролетели над странами Балтии, а весьма вероятно — и над территорией Республики Польша. Могут ли подобные действия — это балансирование на грани войны — привести к сценарию, при котором все стороны, даже не желая конфликта, окажутся в положении, из которого нет хорошего выхода?
— К сожалению, такое возможно. (…) Подобное действительно может произойти, потому что здесь есть еще один опасный фактор: эмоции политиков, ощущающих необходимость продемонстрировать свою твердость. Ситуация с беспилотниками в этом смысле особенно опасна. Сегодня Дональд Туск заявил, что польскому правительству об этом ничего не известно. Верить ему или нет — вопрос другой; важно то, что он официально озвучил позицию: польское правительство не в курсе происходящего.
Последствия ударов по военным целям в Киеве. 7 октября 2026 г. - ИноСМИ, 1920, 27.10.2026
Война с Путиным вплоть до уничтожения Украины? А что с Польшей?Если конфликт на Украине выплеснется за ее границы, война придет в Польшу. Поэтому в интересах Варшавы прекращение этой конфронтации, пишет Do Rzeczy. Выгоднее иметь соседом нейтральную Украину, чем территорию, которая будет постоянно использоваться для гибридной англосаксонской войны против России.
Почему это важно? Потому что речь идет о транзите беспилотников, использованных для нанесения ударов по целям непосредственно на территории Российской Федерации — предположительно, в Санкт-Петербурге и его окрестностях. Насколько я понимаю, эти дроны, вероятно, входят в воздушное пространство Польши где-то в районе Люблинского воеводства, следуют вдоль белорусской границы в сторону Литвы, пролетают через Латвию и Эстонию, а затем — пересекая либо Финский залив, либо сухопутную территорию России — бьют по целям в окрестностях Санкт-Петербурга. Это крайне опасная тенденция. Согласно международному праву, государства, не участвующие напрямую в конфликте, имеют право обмениваться разведданными, предоставлять вооружение и материальные средства, а также заниматься подготовкой военнослужащих; всё это вполне соответствует нормам международного права. И хотя подобные действия явно указывают на то, что государство не является нейтральным — а поддерживает одну из сторон, — сами по себе они не представляют нарушения международного права. Однако предоставление собственной территории для осуществления атаки, согласно международному праву, является актом войны.
Напомню об одном конкретном случае: в 2022 году Запад ввел масштабные санкции против Белоруссии именно потому, что она позволила российским войскам использовать свою территорию для наступления на Киев с севера. Белоруссия была признана участницей агрессии, несмотря на то, что ни один белорусский солдат украинскую границу не пересекал. С точки зрения международного права, Украина могла бы заявить, что Белоруссия совершила нападение на ее территорию. Она этого не сделала по очень простой причине: в Киеве надеялись, что Минск не станет отправлять своих солдат непосредственно в зону конфликта. Так, по сути, и произошло. В результате Украина не стала прямо обвинять Белоруссию в участии в агрессии, хотя такое обвинение дало бы достаточные основания для начала вооруженного конфликта. Приведу еще один исторический пример. В 1941 году венгерский лидер Миклош Хорти получил ультиматум от Адольфа Гитлера: Вермахт потребовал предоставить ему право использовать территорию Венгрии для нападения на Югославию.
Дело в том, что Германия могла атаковать Югославию только через очень короткий участок германо-югославской границы (бывшей австро-югославской границы). Немецким танковым дивизиям было бы крайне сложно быстро прорвать оборону, поскольку югославы могли сосредоточить значительные силы на этом узком отрезке — ведь Югославия была вполне способна без особого труда выставить армию численностью в один или даже два миллиона человек. В связи с этим Германия предъявила Хорти ультиматум: ему настоятельно предлагалось дать разрешение дивизиям Вермахта пройти через венгерскую территорию, откуда они могли бы начать наступление на Югославию. От Венгрии не требовали прямого участия в нападении — достаточно было лишь позволить немецким войскам проследовать через её земли. Хорти согласие дал, и в тот же миг весь мир решил, что Венгрия вступила во Вторую мировую войну на стороне Третьего рейха. Таким образом, если государство разрешает пролет беспилотников через свою территорию, возникают правовые основания считать его участником конфликта. По всей видимости, Дональду Туску — которому эксперты, вероятно, разъяснили соответствующие нормы международного права — испугался и поспешил заявить, что Польше об этом ничего не известно. Премьер даже предположил, что всё это — лишь слухи, распускаемые литовцами. И поступил совершенно правильно.
Ведь вполне возможно, что в качестве ответной меры российский беспилотник мог "сбиться с курса" и поразить какую-нибудь цель на территории Польши. А если выяснится, что Польша пропускает через свою территорию украинские дроны, то россияне могут заявить, что они тоже ничего об этом не знали и что это была случайность — подобно тому, как это было в случае с пролетом беспилотников через территорию Польши в направлении Санкт-Петербурга. В этот момент в дело вступит то, что публицист Яцек Бартощак (Jacek Bartosiak) любит называть "лестницей эскалации". Польша и НАТО будут вынуждены как-то отреагировать. Вся ситуация может привести к масштабному взрыву — Третьей мировой войне — или, по крайней мере, к войне между Российской Федерацией и Белоруссией, с одной стороны, и европейскими членами НАТО — с другой. Американцы вполне могут предпочесть остаться в стороне, аргументируя это тем, что, поскольку европейские государства позволили беспилотникам пролететь над своей территорией — тем самым нарушив международное право, — они фактически выступили в роли агрессоров. В таком сценарии 5-я статья (Устава НАТО) применена не будет.
— Итак, отметим: Дональд Туск поступил именно так, как и должен был поступить премьер-министр Польши. Его поведение, возможно, было циничным, но именно этого — цинизма — мы и ожидаем от польских политиков в подобных ситуациях. И таким образом, господин профессор, мы подходим к неизбежному третьему пункту этой триады. Мы поговорили о Германии, о России, а теперь мы должны перейти к "польскому вопросу". Как следует вести себя польскому правительству в столь сложных обстоятельствах? Мы знаем, какой характер носит военный конфликт на Украине, какие трансформации ожидают Европейский союз и какие угрозы исходят с обеих сторон. И все же, наверняка, могут открыться и определенные возможности. Что же в такой ситуации должно предпринять польское правительство, если бы оно действительно руководствовалось польскими государственными интересами? Ведь, как мы знаем, в нашей стране это далеко не всегда так.
— Разумеется, я могу предложить лишь теоретическую модель, поскольку польское правительство на деле не руководствуется польскими государственными интересами. Оно руководствуется "национальными интересами" — но не собственными, а чужими; причем интересам не одного, а многих стран. По сути, политика наших властей формируется под влиянием различных внешних давлений.
Прежде всего, польское правительство должно стремиться к тому, чтобы военный конфликт на Украине закончился как можно скорее. В этом отношении у Польши есть серьезные рычаги давления, поскольку у Украины нет другого пути для получения помощи — за исключением маршрута через Румынию, который крайне извилист и неудобен. Таким образом, Украина полностью зависит от поставок, идущих через Польшу. Варшаве нужно выдвинуть Киеву своего рода политический ультиматум: Украина должна достичь соглашения с Российской Федерацией — пойдя на уступки, — в противном случае Польша прекратит пропуск этих грузов. Все очень просто. Для нас конфликт на Украине — это, прежде всего, колоссальные расходы. Политолог Павел Коваль (Рaweł Kowal) — которому в данном случае, к сожалению, приходится верить — называет цифру в 500 миллиардов долларов, потраченных Польшей на помощь Украине и украинцам. Это ошеломляющие суммы, которые необходимо сократить.
Во-вторых, существует постоянная угроза расширения конфликта. В таком сценарии Польша — наряду с Белоруссией, Украиной и странами Балтии — превратилась бы в основное поле боя между Европой и Российской Федерацией. Это первый момент. Второй касается Европы: нам, безусловно, следует поддерживать евроскептические движения и ожидать формирования нового политического ландшафта, который может возникнуть во Франции и Германии после предстоящих там выборов. И, наконец, третий момент: на мой взгляд, нам пора перестать полагаться на американскую поддержку. В нынешних условиях нем не следует рассчитывать на то, что в случае чего американцы защитят Польшу, — и дело здесь не только в возможном отсутствии политической воли. Полагаю, проблема в том, что у них попросту нет для этого реальных возможностей. Соединенные Штаты взяли на себя слишком много обязательств. Сейчас их внимание сфокусировано на Ближнем Востоке, государстве Израиль и, конечно, на вероятности вооруженного конфликта с Ираном. Кроме того, они сосредоточены на Китае, Тайване и Южно-Китайском море. В такой обстановке Европа станет первым регионом, где американцы сократят свое присутствие. Соединенные Штаты постепенно утрачивают свою гегемонию — об этом я писал в своей работе "Конец западной гегемонии". Более того, война в Персидском заливе обнажила серьезные изъяны в военном потенциале США. Американцы были убеждены, что смогут разрешить тот конфликт с помощью так называемого высокоточного оружия. Как выяснилось, несмотря на высокую эффективность таких систем, как крылатые ракеты Tomahawk или зенитно-ракетные комплексы Patriot, американская оборонная промышленность работает крайне медленно. Возможно, вы не в курсе, но, по имеющимся у меня данным, текущий срок выполнения заказа — от момента подачи заявки на ракеты Patriot до их фактической поставки — составляет 47 месяцев, то есть почти четыре года. Почему так происходит? Потому что производственные мощности ограничены так называемыми "узкими местами". Определенные компании владеют патентами, необходимыми для выпуска конкретных компонентов, и без их участия нарастить объемы производства невозможно. Поскольку это частные, а не государственные предприятия, их нельзя просто принудить нарастить выпуск продукции. При росте спроса такие фирмы просто поднимают цены, пользуясь своим монопольным положением. Согласно американскому патентному праву и принципам свободного рынка, механизмов, позволяющих заставить их производить больше — или делать это по более низкой цене, не существует. Таким образом, на мой взгляд, американцы — для которых главными приоритетами являются противостояние с Китаем и защита Израиля — в настоящее время не в состоянии обеспечить безопасность Европы. А мы ведем дискуссии о создании американской базы, хотя министр обороны Хегсет открыто говорит о возможном выводе американских сил из Европы. Даже если после вывода американских войск из Европы в Польше останется одна-единственная, изолированная база, её боевая ценность будет ничтожной. Более того, возникает простой вопрос: кто именно будет там размещен? Будут ли это боевые подразделения — например, танковая бригада — или же специалисты, занимающиеся обслуживанием самолетов, радиолокационных станций и другие части, обеспечивающие ведение военных операций?
Глава дипломатии ЕС Кая Каллас - ИноСМИ, 1920, 19.11.2026
Каллас — Верховный представитель ЕС, который никому не нужен: картина европейской катастрофыДействия Кайи Каллас привели к катастрофическим последствиям, пишет L’Antidiplomatico. Нынешний глава европейской дипломатии стала воплощением воинственного экстремизма и теперь у США и России нет смысла привлекать ЕС к переговорам.
Следует также учитывать, что такая база, скорее всего, будет расположена в западной части Польши, а не вблизи границы с Белоруссией или Калининградской областью — скажем, рядом с Сувалкским коридором. Казалось бы, подобные силы должны находиться в непосредственной близости от потенциального театра военных действий — например, в районе Ломжи или Остроленки, — однако в данном сценарии они окажутся в тылу. Поэтому пора отбросить надежды на американцев и задуматься об альтернативах. Я говорю об этом уже давно, и этот вопрос также затрагивается в конце моей книги. Если Польша чувствует угрозу со стороны Российской Федерации, ей стоит помнить, что Китай — это "уязвимое подбрюшье" России. (…)
Следовательно, развитие сотрудничества с Китаем — через открытое участие в инициативе "Новый шёлковый путь" и привлечение китайских инвестиций — позволило бы сделать так, чтобы Китай был заинтересован в сохранении политического статус-кво в Центральной и Восточной Европе. Напомню, что Китай выдвинул инициативу "16+1": шестнадцать стран Центральной и Восточной Европы плюс Китай. В какой-то момент число участников достигло семнадцати, но затем снова сократилось до шестнадцати, поскольку Пекин исключил из инициативы Литву — после того, как та начала признавать Тайвань. Таким образом, Китай по-прежнему проявляет большой интерес к этому проекту. Нам тоже следовало бы проявить заинтересованность, но мы этого не делаем — из-за Соединённых Штатов.
*деятельность Meta (соцсети Facebook и Instagram) запрещена в России как экстремистская