Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Крушение "порядка, основанного на правилах" стало кульминацией процессов, которые начались десятилетия назад, заявила профессор политической экономии Хелен Томпсон в беседе с NYT. По ее мнению, переломным для мира стал 2005 год, когда появился целый комплекс серьезных проблем, которые предвосхитили происходящее сегодня.
Хелен Томпсон (Helen Thompson), Джон Гуида (John Guida)
Какие силы формируют мировую политику? В 2026 году то, что называли основанным на правилах международным порядком, внезапно начало разваливаться.
Но по словам Хелен Томпсон, работающей профессором политической экономии в Кембридже и написавшей недавно очередную книгу "Беспорядок. Трудные времена в XXI веке" (Disorder: Hard Times in the 21st Century), мир находился в состоянии хаоса еще задолго до того, как президент Трамп в 2016 году появился в Овальном кабинете.
Этот хаос просто усиливается. В письменном онлайновом интервью редактору колонки "Мнения" газеты New York Times Джону Гуиде Томпсон рассказала о силах, которые формируют мировую политику сейчас и будут формировать в будущем.
Джон Гуида: Свою вышедшую в 2022 году книгу вы озаглавили "Беспорядок". В ней вы утверждаете, что в мировой политике происходят глубокие сдвиги — и что это происходило даже до 2016 года, когда президент Дональд Трамп впервые пришел в Овальный кабинет. Вы можете объяснить, почему?
Хелен Томпсон: Я думаю, что 2005 год во многом был переломным. К 2005 году появился целый комплекс очевидных проблем, которые предвосхитили происходящее сегодня. Что касается геополитики, то в НАТО возникли глубокие разногласия из-за войны в Ираке, потому что Франция и Германия фактически встали на сторону России, а в США уже существовало давление обеих партий в сенате, которые настаивали на проведении более конфронтационной торговой политики в отношении Китая.
А под поверхностью накапливались мощные энергетические проблемы. В 2005 году мы наблюдали застой в области нефтедобычи, хотя спрос в Азии, особенно в Китае, увеличивался ускоренными темпами. В самой Европе решение Германии построить первый трубопровод "Северный поток" убедительно свидетельствовало о том, что немецкие политики посчитали Украину ненадежным партнером в вопросах транзита, и что энергетические интересы Германии для них оказались важнее украинской безопасности.
События 2008 года усугубили явные и менее заметные проблемы, начиная с финансового краха и заканчивая франко-германским вето на вступление Украины и Грузии в НАТО.
Одним из системных последствий экономического кризиса 2008 года было экономическое расхождение между Соединенными Штатами и Европой, которое затем усилилось из-за сланцевого бума в США. Также наблюдалось резкое усиление напряженности между США и Китаем. В 2010 году политический класс США уже был в шоке от предполагаемого китайского эмбарго на поставки редкоземельных элементов в Японию и от ряда новых экспортных ограничений. Я бы сказала, что структурный сдвиг в отношениях между США и Китаем начался именно в те годы: ответ Китая на финансовый крах 2008 года и ответ США на угрозу дефицита редкоземов.
Давайте перенесем это на сегодняшнюю геополитику. Насколько серьезно вы воспринимаете риторические залпы, прозвучавшие на прошлой неделе в Давосе — я имею в виду заявления о "разрыве, а не переходе" и о "системе усиления соперничества между великими державами", о котором говорил премьер-министр Канады Марк Карни, а также то, что наблюдатели назвали общим ощущением презрения к Европе, исходящим от президента Трампа и членов его администрации. В какой точке мы сейчас находимся?
Я действительно считаю, что это разрыв, а не переход. Соперничество великих держав реально существует уже более десяти лет, и администрация Байдена тоже мыслила этими категориями. Если вернуться к Закону о снижении инфляции от 2022 года, то заложенная в нем националистическая промышленная стратегия воспринималась в Европе как агрессивное действие. Что отличает Трампа — это язык и мощный шквал провокационных и оскорбительных комментариев. Он действительно презирает Европу, и это что-то новое, даже по сравнению с его первым сроком.
Каковы ключевые элементы соперничества великих держав сегодня? В своих работах вы часто игнорируете риторику и личности, обращая внимание на структуры, системы и фундаментальные элементы, такие как энергетические ресурсы и даже долг. Это то, что вы видите сегодня?
Геополитическое соперничество между США и Китаем имеет центральное значение, но Россия также по-прежнему очень важна. Соединенные Штаты и Китай являются технологическими конкурентами. США и Россия являются энергетическими соперниками. Далее, каждый из них борется за влияние в богатых ресурсами регионах мира, от Ближнего Востока до Арктики.
Я действительно считаю, что борьба за владение энергетическими ресурсами и контроль над ними является центральным элементом мировой политики. Большую часть геополитической истории ХХ века можно объяснить именно этой борьбой, и я не думаю, что ХХI век структурно чем-то отличается, хотя результаты пока очень разные. Невозможно понять, какой геополитической властью и влиянием обладают сегодня США, не видя то, как американский сланцевый бум изменил их положение в сфере энергоресурсов.
Как сланцевый бум в США отразился на глобальной мощи Америки?
Соединенные Штаты стали действовать более напористо в Европе, начиная с середины 2010-х годов, когда компании США по добыче сланцевого газа получили возможность конкурировать с "Газпромом" на европейских газовых рынках. Америка стала гораздо менее терпимо относиться к германо-российским газовым связям и доказала, по крайней мере, при Трампе, свою готовность оказывать сильнейшее давление на европейские государства, чтобы те импортировали газ из США.
Следствием этого в сочетании с российско-украинским вооруженным конфликтом является то, что большинство европейских стран сейчас гораздо существеннее зависят от США в области энергоресурсов, чем несколько лет назад. Таким образом, Европейскому союзу и отдельным европейским государствам сейчас намного труднее обрести стратегическую автономию, чем в 2019 году, когда президент Франции Эммануэль Макрон заговорил о том, что это должно быть целью Европы.
Вы исходите из того, что миру по-прежнему нужны нефтяные ресурсы для экономической деятельности, верно? Даже когда источники зеленой энергии получают развитие в самых разных странах — в Китае, в США, где развивается ветроэнергетика в таких местах как Техас. Идея заключается в том, что спрос на нефть остается высоким, потому что когда спрос на электроэнергию растет (а он растет резко с началом бурного развития искусственного интеллекта), потребность в надежных источниках энергии также увеличивается.
Да. По прогнозам Международного энергетического агентства, при нынешней политике во всем мире потребление нефти будет увеличиваться и в 2050 году. Потребление электроэнергии должно увеличиваться как для обеспечения электрификации, так и для снабжения ИИ. Хотя с появлением электромобилей потребление нефти в транспортном секторе снижается, наблюдается некоторое увеличение такого потребления в производственном секторе, потому что продукты нефтехимии важнее для электромобилей, чем для машин с двигателем внутреннего сгорания.
Похоже, что энергетическая действительность и ситуация в Европе оказывает еще большее влияние на то, что подавалось как система, основанная на ценностях — как пока являющийся лишь амбицией базис международного порядка, основанного на правилах. Карни предложил концепцию для другой системы — "средних держав." Так есть ли еще потенциал для создания альянсов, или теперь речь идет только о борьбе за ресурсы?
Возможность для согласования действий средних держав есть. Исторически предшественники Европейского союза создавались вполне осознанно с той целью, чтобы положить конец ресурсной конкуренции между западноевропейскими государствами. Неслучайно первым проектом объединения Европы стало Европейское сообщество угля и стали, положившее конец конфликтам между Францией и Германией из-за угля, которые были главной причиной вооруженных территориальных споров между двумя государствами со времен франко-прусской войны.
В сравнении с Канадой проблема Европы заключается в том, что она не богата нефтью и поэтому зависит от зарубежных поставок. Канада таких проблем не испытывает. Какой бы ни была суть энергетической проблемы, трудность для любой средней державы заключается в том, что США и Китай доминируют, пусть и по-разному. Поэтому, чтобы делать такие заявления, Карни пришлось изменить свою прошлогоднюю позицию в отношении Китая и пойти на восстановление связей.
В связи с этим возникает вопрос взаимозависимости. Вы ранее отмечали, что в 2025 году президент Трамп, казалось, был потрясен эмбарго Китая на редкоземельные металлы, введенным во время торговой конфронтации. Соединенные Штаты стали экспортером нефти, однако накопили колоссальную задолженность. Китай — гигант в сфере производства, но он зависит от иностранной нефти, чтобы развивать его. Европейские страны владеют частью американских долговых обязательств — но и они тоже зависят от поставок нефти из-за рубежа, либо из Соединенных Штатов, либо из России. Эти уязвимости, похоже, держат сообщество наций в запутанном состоянии напряженной взаимозависимости. Приведет ли это когда-нибудь к более стабильному устройству?
Это хороший вопрос. Я думаю, что это возможно. Германия и Советский Союз/Россия находились в относительно спокойном состоянии взаимозависимости на протяжении последних полутора десятилетий холодной войны, а также в эпоху после ее окончания. Британия справилась с долгим периодом зависимости от Ближнего Востока, но она порой вязла в трясине геополитических проблем, которые иногда были довольно серьезными, как, например, Суэцкий кризис 1956 года.
Есть ли что-то особенное, что характеризует периоды мирной ресурсной взаимозависимости и отличает их от периодов более явных конфликтов?
Любая ситуация, в которой существует множество великих держав, являющихся крупными импортерами энергоресурсов, и отсутствует одна господствующая держава, способная их сдерживать, может привести к ужасному конфликту. Это история Европы и Японии в первой половине ХХ века.
Сейчас мы являемся свидетелями того, что великие державы с экспортным потенциалом как минимум в одной области — США со своим газом и Китай с редкоземами — готовы использовать ресурсы как геополитическое оружие. Это тоже ведет к дестабилизации.
Давайте обратимся к Западному полушарию. Вы написали в одной статье в 2024 году, что взоры мира скоро обратятся туда. Вы тогда отметили один важный факт: Китай стал крупнейшим торговым партнером Южной Америки. Прошло два года, и внезапно (вроде бы) мы оказались в такой ситуации. Какое значение имеет этот сдвиг для США, Китая и геополитики? Есть ли у вас какие-то мысли по поводу того, кто или что управляет им при президенте Трампе и его советниках?
Для США проблема заключается в следующем, если говорить простыми словами. Коммерческое усиление Китая в Латинской Америке создает угрозу доктрине Монро, а США не сталкивались с такой угрозой с тех пор, как европейские нефтяные компании пытались работать там в начале ХХ века.
Это осложняется особым фактом экономического присутствия Китая в Мексике и Канаде, а также возможностями, которые обрел Китай благодаря торговым отношениям этих двух государств с Соединенными Штатами, чтобы защититься от протекционистских действий США.
Я думаю, что Трамп прививает своим людям доктрину Монро. В администрации разные люди, и они по-разному думают о Западном полушарии. Я подозреваю, например, что государственный секретарь Марко Рубио меньше думает о ресурсах Западного полушария, чем остальные, но мне кажется, в администрации довольно широко распространено мнение о том, что Китай надо вытеснять, где это возможно.
Президент Трамп оказывает большое давление на Федеральную резервную систему, чтобы она понизила процентные ставки. Соединенные Штаты имеют ошеломляющий национальный долг. Конечно, это не единственная страна, сталкивающаяся с проблемами задолженности и дефицита. Как, на ваш взгляд, эти внутренние бюджетные проблемы, особенно связанные с задолженностью США и других стран, влияют на мировую политику?
Проблемы долга весьма серьезны. В Соединенных Штатах проблема задолженности связывает довольно много вопросов, которые администрация Трампа пытается решить, включая принуждение Европы к увеличению расходов на оборону. Впечатляющий провал так называемого департамента государственной эффективности Илона Маска показывает, насколько трудно решать проблемы задолженности путем сокращения расходов. В Европе это еще одна серьезная проблема для любых попыток формирования стратегической автономии. В первую очередь это касается Франции и Британии, где события прошедшего года в очередной раз показали, как трудно сократить расходы в других областях, таких как социальное обеспечение или пенсии. В начале этого года возникло ощущение, что Германия сделала большой шаг в вопросах долга; но это не создало обширное коллективное финансовое пространство для Европы, чтобы отдалиться от США в вопросах безопасности.
Является ли задолженность еще одним потенциальным геополитическим оружием?
Самым важным моментом здесь является способность Соединенных Штатов проводить долларовые свопы — сложные операции, в ходе которых денежные потоки или финансовые активы обмениваются через ФРС для снижения рисков. Существует угроза того, что Соединенные Штаты при Трампе будут воздерживаться от долларовых свопов, например, пригрозят не проводить их в кризисной ситуации — и выдвинут требования в других областях политики, в том числе, по самому долгу. Эта угроза была четко изложена в документе Стивена Мирана (председатель совета экономических консультантов при Белом доме — прим. ИноСМИ) "Соглашение Мар-а-Лаго". Мы также видим, что администрация Трампа предоставила кредитную линию президенту Аргентины Хавьеру Милею во время выборов осенью прошлого года. Такая тактика может быть инструментом, с помощью которого США пытаются призвать союзников к порядку, а также обрести новых союзников.
А что можно сказать по поводу держателей американских долговых обязательств?
В принципе, да — и если вернуться к 2008 году, то тогда китайские и японские центральные банки, продававшие долги Fannie Mae и Freddie Mac, сыграли важную роль в финансовом крахе. Но если европейские государства начнут продавать официально принадлежащие им американские долговые обязательства, то они пойдут на существенные риски, потому что отказ от долларовых свопов во время кризиса причинит больше вреда, а такие продажи могут спровоцировать этот кризис.
Как, по вашему мнению, риск вписывается в мировую политику? В условиях регулирования финансовых рынков и лидерства президента Соединенных Штатов желания рисковать, похоже, становится все больше. Какую роль это играет в размышлениях о глобальной политике?
В каком-то смысле сейчас рискованных действий больше, потому что есть только варианты с высокой степенью риска, особенно геополитического. Это то, что создает геополитические разрывы. Что интересно в Трампе как в политическом феномене, это то, что он психологически процветает на рисках и стремится осуществить изменения посредством своей огромной способности разрушать и подрывать независимо от того, к чему приведут изменения.
Хелен Томпсон — профессор политической экономии Кембриджского университета. Недавно вышла ее очередная книга "Беспорядок. Трудные времена в XXI веке" (Disorder: Hard Times in the 21st Century). Джон Гуида — редактор колонки "Мнения" газеты New York Times.
