Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Война в Иране продемонстрировала миру пределы могущества США, пишет Al-Ahed News. Она доказала, что военное превосходство не означает политическую победу. Это сокрушающий удар по американской гегемонии и стратегический знак всему миру, отмечает автор статьи.
Мунир Шахада
Когда военная мощь из инструмента гегемонии превращается в средство проверки собственных пределов
Операция США по захвату президента Венесуэлы Николаса Мадуро в январе 2026 года и последующее установление прямого контроля над нефтяным сектором страны создали впечатление, что мир вступил в новую фазу американской гегемонии. Вашингтон больше не ограничивался санкциями и экономическим давлением: казалось, он демонстрировал, что способен свергнуть главу государства, захватить ресурсы, диктовать правила игры, а затем просто перейти к следующему вопросу.
Это убеждение подкреплялось уверенностью Израиля и США в том, что Иран может постигнуть та же участь: неожиданный военный удар по высшему руководству, паралич центров принятия решений и стремительный крах режима изнутри.
Но Иран стал самым серьезным испытанием этой теории. Убийство аятоллы Али Хаменеи в ходе американо-израильской агрессии 28 февраля не привело к краху иранского государства. Несмотря на сокрушительный удар, нанесенный иранскому руководству, государственные институты, армия и Корпус стражей исламской революции (КСИР) продолжали функционировать, а власть перешла к новому лидеру. Это стало первым доказательством того, что расчеты, основанные на убеждении, что свержение главы режима автоматически приводит к падению самого режима, оказались неверными.
В этом и состоит значение войны с Ираном для будущего международного порядка.
Проблема была не в способности наносить удары
Военное превосходство Америки неоспоримо. Соединенные Штаты способны уничтожать объекты, убивать лидеров, выводить из строя инфраструктуру и использовать военно-воздушные и военно-морские силы, которыми большинство мировых держав не обладают. Однако военное превосходство не всегда гарантирует политическую победу. Это стало особенно очевидно в ходе конфликта с Ираном.
Стратегическая цель войны заключалась не просто в том, чтобы нанести Ирану ущерб, а в том, чтобы изменить его режим и ограничить его возможности. Однако сохранение режима, его способность отвечать на удары и превращение Ормузского пролива в стратегический козырь поставили Вашингтон перед дилеммой, которой не было в первоначальных расчетах.
Соединенные Штаты обнаружили, что удар по такой крупной стране, как Иран, не равнозначен быстрой операции против ослабленного или изолированного государства. Иран – это не просто политическое руководство, которое можно обезглавить. Это государство с устойчивыми институтами, обширной территорией, ракетным потенциалом, рассредоточенной военной инфраструктурой, сетью регионального влияния и, что самое важное, способностью превращать экономическую географию мира в оружие.
Ормузский пролив: фактор, изменивший все расчеты
Здесь стоит отдельно сказать об Ормузском проливе. Это не просто региональный морской путь, а один из ключевых маршрутов мировой экономики. По оценке Института Брукингса, после войны Соединенные Штаты оказались в более сложном положении, чем прежде, тогда как Иран получил значительное влияние на пролив, через который проходит значительная часть мировых поставок нефти.
Что еще важнее, вместо быстрого решения проблемы с Ормузским проливом Вашингтон оказался втянут в переговоры о возможности его открытия.
В последние дни вопрос об открытии пролива остается нерешенным: Иран заявляет, что его возобновление зависит от условий, связанных с прекращением войны, выплатой компенсаций, снятием санкций и выводом американских войск. Тем временем нефтяные рынки остаются заложниками этого противостояния. И здесь вопрос уже выходит за рамки военной победы, превращаясь в совершенно иное стратегическое уравнение:
Что делать сверхдержаве, когда она способна уничтожить противника, но не способна заставить его пойти на желаемые уступки?
Вот в чем настоящий вопрос.
От сдерживания к истощению
На протяжении десятилетий американская мощь основывалась на простом уравнении: Соединенные Штаты могли начать войну, нанести мощный удар и поднять цену конфронтации до уровня, который противник уже не мог выдержать.
Но конфликт в Иране выявил новую проблему: что, если более слабая сторона способна сделать продолжение войны более затратным, чем вывод войск?
Здесь стоит отдельно сказать об истощении. Соединенные Штаты оценивают войну не только по числу запущенных ракет или уничтоженных объектов. Им приходится учитывать стоимость защиты своих баз и войск, обеспечения безопасности судоходства, поддержки союзников, контроля над ценами на нефть, предотвращения дальнейшей эскалации и одновременно сохранения имиджа державы, способной навязывать свою волю.
Чем дольше длится война, тем острее становится вопрос: кто кого истощает? Если Вашингтону снова и снова приходится угрожать сокрушительным ударом, а затем отступать, проблема уже выходит за рамки военной. Она становится вопросом доверия и сдерживания.
Сдерживание основывается не только на численности войск, но и на уверенности противника в том, что угроза будет реализована, когда для этого наступит подходящий момент.
© AP Photo / Vahid Salemi
Мужчина на фоне граффити на стенах бывшего посольства США в Тегеране, Иран
Самое опасное в войне: разрушение образа "абсолютной власти"
Это, пожалуй, самое серьезное последствие войны. Вопрос уже не в том, одержал ли Иран военную победу в традиционном смысле – такое определение было бы слишком упрощенным для столь сложного конфликта. Главное в другом: Иран продемонстрировал, что американское военное превосходство не означает автоматической способности навязать противнику политический результат. И это принципиальное различие. На протяжении десятилетий Соединенные Штаты извлекали выгоду не только из авианосцев, ракет и самолетов, но и из престижа американской мощи.
Страны учитывают позицию Вашингтона не только потому, что верят в его способность их уничтожить, но и потому, что считают: если Соединенные Штаты решат применить силу, они способны добиться поставленных целей.
Если это убеждение пошатнется, вместе с ним пошатнется и один из фундаментальных аспектов американской мощи.
Вот почему кризис вокруг Ормузского пролива для Вашингтона опаснее, чем просто нефтяной кризис. Если противостоящая США страна способна использовать один из важнейших стратегических водных путей мира как рычаг давления, то этот сигнал адресован уже не только Тегерану.
Оно адресовано Москве, Пекину, Нью-Дели, европейским столицам и каждой стране, переосмысливающей значение и пределы американской мощи.
Китай наблюдает… Россия наблюдает
Китаю не обязательно вступать в войну, чтобы извлечь из ее последствий стратегическую выгоду.
Достаточно взглянуть на то, как Соединенным Штатам приходится распределять свои ресурсы между Европой, Ближним Востоком и Индо-Тихоокеанским регионом, в то время как их союзники одновременно сталкиваются с энергетическим кризисом и растущими угрозами безопасности. Все это показывает, что военное превосходство не всегда дает политическое преимущество.
Что касается России, которая сама прошла через санкции, войны и затяжной конфликт на Украине, то на войну США с Ираном она будет смотреть иначе. Сам факт того, что США могут вести войну далеко от своих границ, еще не означает, что они смогут закончить ее на своих условиях. Это важный стратегический сигнал.Долгое время США могли вводить санкции, наносить удары, а затем переходить к переговорам и в итоге добиваться своего.
Однако, как показывает иранский опыт, иногда противники не готовы отступать и даже могут использовать войну для ослабления сверхдержавы. Именно это и формирует многополярный мир.
Европа – наиболее чувствительное звено
Европа, пожалуй, больше всех обеспокоена этими событиями.
Европейцы не воспринимают войну с Ираном как далекий конфликт. Закрытие Ормузского пролива или перебои в судоходстве сразу приводят к росту цен на энергоносители, проблемам с поставками и дополнительному давлению на европейскую экономику.
Европейские институты уже начали рассматривать кризис в Ормузском проливе как стратегическую проблему, а Европейский союз принимает меры в ответ на то, что называет иранской угрозой свободе судоходства.
Но более глубокий политический вопрос заключается в другом: что произойдет, если Европа начнет понимать, что ее интересы не всегда совпадают с американскими расчетами?
Каждый такой кризис вновь поднимает в Европе вопрос о зависимости от Вашингтона и необходимости укреплять собственный стратегический потенциал.
Таким образом, война с Ираном может стать не просто ближневосточным кризисом, а поворотным моментом в отношениях между Европой и Соединенными Штатами.
Падение гегемонии не означает крах Америки
Но было бы ошибкой утверждать, что Соединенные Штаты утратили свою мощь или превратились в слабое государство. Это не так.
Соединенные Штаты по-прежнему обладают самой мощной в мире военной, финансовой и технологической системой и способны наносить масштабный ущерб. У них также сохраняется обширная сеть союзов.
Однако ключевое различие между властью и гегемонией заключается в следующем:
Власть – это способность нанести удар. Гегемония же – это способность заставить других заранее поверить, что они не смогут ему противостоять. Именно в этом и заключается значение иранского опыта.
Если война покажет, что США способны нанести Ирану огромный ущерб, но при этом не могут быстро свергнуть его режим, лишить его возможности отвечать или навязать свои условия по Ормузскому проливу, это может серьезно изменить представление мира об американской мощи. И последствия такого изменения будут гораздо серьезнее, чем обычное военное поражение.
После войны с Ираном мир может измениться. Это не означает, что США потеряют свою мощь, но, возможно, заканчивается эпоха, когда их военное превосходство воспринималось как возможность в любой момент навязывать свою политическую волю.
Этот образ начал разрушаться еще в Афганистане, а затем –и в других конфликтах. Сегодня особенно ясно это проявляется в Иране. Но есть важное отличие: Иран – не маргинальное государство, а крупная страна с важным географическим положением, военным и ракетным потенциалом и значительным влиянием в регионе. И, что особенно важно, Иран показал: уничтожение руководства не обязательно означает падение самого государства.
Вашингтон попытался проверить гипотезу о "шоке и крахе", но результаты оказались неожиданными. "Шок" может нанести серьезный ущерб государству, но это не обязательно приведет к его падению. Более того, война может стать инструментом истощения для нападающей стороны.
После этой войны страны НАТО пересмотрят свои отношения с Америкой, а государства Персидского залива поймут, что американские базы не смогли их защитить и, напротив, сами стали источником угрозы и разрушений. Поэтому и они будут вынуждены пересмотреть свои отношения с Вашингтоном.
Таким образом, главным признаком нового этапа становится не "падение Америки", а постепенное ослабление ее гегемонии.
Китай, Россия и Европа это заметят. И страны, которые раньше воспринимали американскую волю как непреодолимую силу, начнут пересматривать свои позиции.
Когда страны осознают, что Вашингтон может действовать решительно, но не всегда способен добиться желаемого результата, происходит перелом в основополагающих принципах гегемонии.
Американская гегемония не рушится в одночасье и не исчезает из-за одного военного поражения. Она начинает ослабевать тогда, когда другие страны перестают бояться способности Вашингтона навязывать им свою волю.
В этом и заключается историческое значение войны в Иране: она не привела к краху Соединенных Штатов, а лишь продемонстрировала миру пределы их могущества.
Мир, который раньше спрашивал: "Чего хочет Америка?", постепенно начал задаваться другим вопросом: "Что Америка действительно может навязать?"
В этом и есть истинный смысл конца гегемонии.
