Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Война в Иране стала огромным просчетом американских политиков. И это не первый пример, когда Вашингтон не смог правильно оценить пределы своей военной силы, пишет FA. Переоценка потенциала военной мощи стала характерной чертой американской стратегии. Морок силы лишь сильнее окутывает Америку.
Уильям Макрейвен (William H. McRaven)
Стратегия США и морок силы
Война в Иране далеко не первый случай, когда американские политики не смогли оценить пределы американской мощи. Но применение военной силы против Исламской Республики со стороны администрации Трампа с 28 февраля представляет особенно вопиющий пример просчета, часто характеризовавшего американскую стратегию в последние десятилетия. Война начата без ясного обоснования и имеет постоянно меняющийся набор целей — от смены режима в Тегеране и обуздания ядерных амбиций до открытия Ормузского пролива, который до начала войны закрыт не был. Результаты, что неудивительно, оказались плачевными и для интересов США, и для Ближнего Востока.
Однако сосредоточиться лишь на просчетах в Иране — значит упустить более глубокую проблему американской внешней политики, которая предшествовала и переживет президентство Дональда Трампа. Конкретные ошибки в Иране хоть и могут проистекать из недостатков президента и его команды, переоценка потенциала военной силы стала растущей чертой американской стратегии как минимум с конца Второй мировой войны.Склонность игнорировать наличие пределов мощи объясняет некоторые из серьезнейших ошибок американского искусства управления державой времен холодной войны, причем самым ясным и значимым примером выступает Вьетнам. Но, несмотря на выраженную решимость усвоить уроки того чрезмерного расширения, за последнюю четверть века это американское заблуждение — чрезмерная вера в победу и достижение фундаментально политических целей посредством военной мощи — лишь усугубилось.
И, к сожалению, есть все основания опасаться, что в дальнейшем заблуждение укоренится еще сильнее.Президентская власть носит все более персонифицированный характер, а ограничения на нее продолжают размываться. Политизация вооруженных сил, а вместе с ними дипломатического корпуса и разведывательного сообщества, снижает шансы на то, что политики получат наилучшие советы, включая откровенные предупреждения о рисках и издержках. А подъем ИИ и новых оружейных технологий укрепляет ощущение полной картины поля боя и полного господства, питая высокомерие сверхдержавы. Риск чрезмерного расширения достиг предела именно тогда, когда нанесенный им ущерб становится все труднее возместить.
Выигрывать каждый бой
В апреле 1975 года полковник Гарри Саммерс, представлявший США на переговорах по послевоенному урегулированию во Вьетнаме, встретился в Ханое с северовьетнамским коллегой полковником Ту. "Знаете, на поле боя вы нас так и не победили", — заметил Саммерс. Ту ответил: "Может быть, но это ровно ничего не значит".
Позже Саммерс написал основополагающий труд о той войне — "О стратегии: критический анализ войны во Вьетнаме". Ключевой вывод оказался прост: у американской мощи есть пределы, и пренебрежение ими сто́ит непомерно дорого. Война была и остается состязанием человеческой воли, где действуют героизм и трусость, страх и воодушевление, случай и неопределенность; никакое военное превосходство не гарантирует стратегической победы.
Книга стала обязательной для многих офицеров, включая меня. Я вступил в подразделение военно-морского резерва при Техасском университете за 2 года до встречи Саммерса и Ту. Призыв только что закончился, Сайгон еще не пал, но мы только и говорили, что о Вьетнаме. Изучая американский провал, я пришел к пониманию, что великая сила стала роковым недостатком: основополагающая вера в то, что мы, Соединенные Штаты Америки, должны победить и потому победим. Мы победили в Первой и Второй мировых войнах и как минимум добились ничьей в Корее, сдержав северокорейцев и китайцев. И каким-то образом мы должны были любой ценой победить во Вьетнаме.
Верить в победу важно. Это вдохновляет войска и удерживает внимание публики. Но когда акцент на победе не сочетается со здравым политическим суждением, когда принципы войны игнорируются и-за иллюзии, что технологии или огневая мощь способны преодолеть неизбежные трения боевых действий, когда тактические успехи рассматриваются как гарантированный путь к стратегической победе, когда цена в жизнях и средствах неуклонно растет, а любые притязания на праведность рушатся, необходимо переосмысление. Во Вьетнаме ответом на растущие потери было просто "больше" — больше войск, больше бомб, больше денег. Проиграть борьбу считалось анафемой всему, что мы отстаивали; мы продолжали бы сражаться, невзирая на все более очевидные пределы мощи. Когда в 1975 году вместе со спешным выводом войск из Сайгона наступил конец, многие военные и политические руководители все еще не могли понять, как Штаты проиграли войну, выиграв почти каждую стычку, сражение и бой.
Вооруженные силы, в которые я вступил в 1977 году, боролись с последствиями Вьетнама. "Мирный дивиденд" означал резкое сокращение личного состава и денег. Боеготовность была на рекордно низком уровне во всех видах войск — набор в армию упал на 60 тысяч, а число кораблей флота с 650 до 500 с лишним. Между тем переход к полностью добровольческим вооруженным силам оказался непрост: наркомания и расовая напряженность били рекорды, моральный дух оставлял желать лучшего как у старших руководителей, так и у молодых солдат, а новобранцы не имели базовых навыков.
Когда в 1981 году кресло президента занял Рональд Рейган, он начал крупнейшее мирное расширение вооруженных сил США со времен Корейской войны. За 8 лет он нарастил оборонные расходы на 35%. Последовал поток крупных закупок: танк M-1 Abrams, боевая машина Bradley, вертолеты Apache и Black Hawk, истребители F-15 и F-16, бомбардировщик B-1, самолет E-3 Sentry. Флот снова вырос до 600 кораблей, включая 15 авианосцев, 100 ударных подлодок, а также крейсеры и эсминцы с революционной боевой системой Aegis. Для военных выросли выплаты, цели по набору выполнялись, стандарты восстанавливались. Не менее важно, что в 1986 году Конгресс принял закон Голдуотера—Николса. Он фундаментально изменил вооруженные силы, укрепив роль председателя Объединенного комитета начальников штабов, закрепив роль региональных боевых командующих как тех, кто непосредственно ведет войну, обеспечив интеграцию объединенных сил, улучшив совместное планирование и закупки и приведя к созданию Командования специальных операций США. К 1990 году армия, в которую я пришел в 70-х, преобразилась. Войска получили хорошую подготовку, хорошее оснащение, высокую мотивацию и, что самое важное, хорошее руководство.
В июле 1990 года я отбыл из Сан-Диего на плановое шестимесячное развертывание в западную Пацифику. Я командовал оперативной группой SEAL в составе Пятой амфибийной эскадры и 13-го экспедиционного подразделения морской пехоты. Я и представить не мог, что этим обновленным вооруженным силам и гражданским руководителям вскоре предстоит пройти проверку, заставляющему спросить, научили ли Соединенные Штаты чему-нибудь Вьетнам и другие неудачные миссии недавнего прошлого.
Стоит ли игра свеч?
2 августа 1990 года президент Ирака Саддам Хусейн приказал иракской армии войти в Кувейт. В течение нескольких часов после вторжения Совет национальной безопасности представил президенту варианты действий США. "Это первое испытание послевоенного порядка: с ослаблением биполярного мира такое становится возможным, — подчеркнул заместитель госсекретаря Лоуренс Иглбергер (Lawrence Eagleburger). — Если Саддам добьется успеха, другие могут попытаться сделать то же самое".
К счастью, американское руководство никогда не было сильнее или опытнее — а на войне руководство особенно важно. В молодости служил морским летчиком, был сбит у Иводзимы и в конце концов спасен американской подводной лодкой. Буш понимал войну. Позже он служил послом США в ООН, де-факто послом в Китае, директором ЦРУ и вице-президентом. Ни один президент в американской истории не приходил к должности с бо́льшим опытом в сфере нацбезопасности. И все же Буш окружил себя одними из наиболее выдающихся дипломатов, военных офицеров, профессионалов разведки и стратегических мыслителей своего времени: советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт (BrentScowcroft), госсекретарь Джеймс Бейкер, министр обороны Дик Чейни, председатель Объединенного комитета начальников штабов Колин Пауэлл и многие другие.
Центральное командование США, которому предстояло возглавить военные усилия против Саддама, находилось под началом генерала Нормана Шварцкопфа (Norman Schwarzkopf). Он был ветераном Вьетнама, удостоенным трех Серебряных звезд за героизм и двух Пурпурных сердец за боевые ранения. По возвращении из Вьетнама Шварцкопф размышлял: "Нет большего противника войны, чем умный человек, прошедший войну… И когда меня в следующий раз отправят, я должен буду остановиться и задать себе вопрос: “Оправдано ли это?” Для нации это очень опасное состояние — когда собственная армия начинает останавливаться и сомневаться"
Честно разбираться с этим вопросом — сто́ит ли игра свеч? — и есть императив хорошего руководства. Буш тщательно взвесил издержки и риски, связанные с противостоянием Саддаму, и решил, что война того сто́ит. Вместе американские политические и военные руководители разработали стратегию с ясными целями и задачами и обеспечили предстоящим операциям как народную, так и международную поддержку. Это оказалось лучшим применением политической и военной мощи в недавней американской истории — и потому успех заслуживает того, чтобы на нем задержаться.
Успех войны в Заливе опирался на несколько фундаментальных принципов, лежавших в основе американской стратегии. Во-первых, Соединенным Штатам следует начинать с завоевания морального превосходства. Это подразумевает доминирующее положение перед лицом врага. Морально высокая позиция доказывает, что борьба оправдана. Обладая ей, руководители способны вдохновить войска, воодушевить общество и сплотить союзников.
Сразу после вторжения Саддама Буш приказал развернуть военные силы в регионе и стал работать с Саудовской Аравией над созданием присутствия в королевстве на случай необходимости военных действий. Буш все еще надеялся избежать конфликта, но видел сходство "между Персидским заливом и ситуацией в Рейнской области в 1930-х годах, когда Гитлер попросту попрал Версальский договор и ввел войска". При этом он знал, что должен убедить международное сообщество и американский народ в том, что любые возможные действия будут морально оправданными, законными и отвечающими интересам Штатов с союзниками.
Буш и его команда предприняли полномасштабные дипломатические усилия для обеспечения поддержки арабских государств региона, европейских союзников, а также Москвы и Пекина. Буш хоть и относился к ООН скептически, но добивался различных резолюций, осуждающих вторжение Ирака, вводящих всеобъемлющие экономические санкции и санкционирующих применение силы при необходимости. Одновременно он выстраивал аргументацию для американского народа, значительное большинство которого в конечном счете одобрило его действия в кризисной ситуации. И хотя Буш считал, что имеет полномочия главнокомандующего направлять военные силы без одобрения Конгресса, он запросил и получил поддержку Капитолия.
Во-вторых, Буш и его администрация признали ценность создания международной коалиции, даже если Соединенные Штаты располагали огневой мощью, чтобы действовать в одиночку в строго военном смысле. Отчасти это было связано с легитимностью, отчасти — с возможностью послать сигнал. Вторжение Саддама предоставило возможность сформировать то, что некоторые в администрации считали "новым миропорядком", где на агрессию отвечали бы сообща; великие державы сходились бы, невзирая на идеологические расхождения; а ООН и международное право не попирались бы, а играли бы ключевую роль. Буш использовал прочные личные связи, развитые за долгую карьеру на госслужбе, заручившись поддержкой всех — от канцлера Германии Гельмута Коля и президента Франции Франсуа Миттерана до короля Саудовской Аравии Фахда и президента Египта Хосни Мубарака, а также советского лидера Михаила Горбачева. Госсекретарь Бейкер вдобавок развернул челночную дипломатию, исколесив весь мир и приумножив ряды коалиции.
В конечном счете Штаты получили не просто поддержку международного сообщества. Значительную часть издержек конфликта понесли другие. Собранные в итоге союзные силы были крупнейшими со времен Второй мировой — 750 тысяч военнослужащих из 36 стран, включая 540 тысяч американцев. В них входила, что критически важно, арабская коалиция с силами Саудовской Аравии, Кувейта, Египта, Сирии, Катара, ОАЭ, Омана и Бахрейна. Коалицией было трудно управлять; премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль однажды пошутил, что "хуже, чем воевать вместе с союзниками может быть только одно — воевать без союзников". Но Буш сознавал: международная поддержка дает легитимность операциям и стабильность региону. Это было сигналом и Саддаму, и всему миру.
В-третьих, Буш с советниками стремились установить ясные цели и задачи с согласованными политическими и военными измерениями. Политически цель состояла в поддержании международного права и восстановлении мира в регионе. Военные цели подчинялись политическим. Коалиция должна была вытеснить иракские силы из Кувейта. Однако при этом предстояло свести к минимуму потери своих, сохранить союз единства и ограничить войну по времени. Американские руководители с самого начала ясно дали понять: ни о каком походе на Багдад или затяжном противостоянии с иракской армией речи не идет.
И все же при столь ограниченных целях ни гражданское, ни военное руководство не обольщалось надеждой, что успех дастся легко и даром. Чтобы выбить упорного противника, владеющего местностью, нужна подавляющая огневая мощь и готовность ввести в бой наземные силы. Карл фон Клаузевиц в трактате "О войне" настаивал: оборона сильнее нападения, ибо обороняющемуся довольно сохранять и оберегать, а наступающему необходимо навязать противнику свою волю. По его мысли, одолеть прирожденную мощь обороны можно лишь подавляющим огнем. Иракцы готовились оборонять захваченную в Кувейте землю: местность была их, география играла им на руку, а за восемь лет войны с Ираном они обрели опытную армию. Однако Чейни, Пауэлл и Шварцкопф разбирались в принципах войны. Цель у них была очерчена ясно. Они собрали американский огонь на решающих участках, сознательно рискнули на второстепенных и приготовились к маневру против неприятеля. И они твердо решили уйти по выполнении задач, не давая войне затянуться.
Добиться этих целей можно было лишь наземными силами — и силами значительными. Американское военное и гражданское руководство понимало: одолеть иракцев одной авиацией не выйдет. Еще в начале Чейни заметил: "Судя по истории воздушных кампаний, особенно удачными их не назовешь". Пауэлл поддержал: "Чтобы и впредь удерживать Ирак от действий против Саудовской Аравии, понадобятся американские силы на земле… Речь пойдет о масштабном противостоянии. Пришлось бы бросить в дело почти все американские силы — и не на один-два дня.
За более чем четыре десятилетия службы я уяснил одно: разбить противника можно, лишь ступив на землю, которая ему дорога, и овладев ею. Именно поэтому Александр пошел на Персию, Вильгельм Завоеватель переплыл пролив в Англию, Чингисхан двинулся в Китай, Шерман дошагал до Атланты, союзники высадились в Нормандии, а Америка вкатилась в Кувейт. (Оттого ныне израильтяне в Газе и Ливане, и оттого русским не видать победы, пока они не удержат Киев.) Однако Чейни остерегал: "Начинать это следует, только если мы готовы довести дело до конца... Проблема в том, что у американцев может скоро иссякнуть терпение к войне".
"Буря в пустыне" началась воздушными ударами в 2:38 ночи по багдадскому времени 17 января 1991 года. По прошествии 43 дней воздушных операций и 100 часов наземных действий политические и военные задачи Вашингтона были решены. Иракскую армию выбили из Кувейта, и бо́льшая часть американских войск вскоре двинулась домой. "Мы делаем дело честное и доброе, — записал Буш в дневнике. — Вьетнам скоро будет позади".
Неусвоенные уроки
"Буря в пустыне" позволила начать с чистого листа, но не так, как следовало бы.Она открывала возможность извлечь уроки об эффективном применении силы и о пределах военной мощи. Вместо этого она дала толчок волне триумфализма. Вернувшись с миссии, где я командовал оперативной группой спецназа, я ощутил осязаемую эйфорию: мы вновь победители. Победа пьянила, возвращая нас к заблуждению, будто наша мощь способна почти на все и мир можно перекроить по своему вкусу.
Эйфорию подпитывала и техника, показанная в бою против Ирака. Высокоточное оружие позволяло сбросить 227-килограммовую бомбу на движущуюся цель с высоты 6 км. Крылатые ракеты Tomahawk можно было запускать с кораблей и субмарин на расстоянии в сотни километров. Спутник GPS проводил пехотный батальон по ночной равнинной пустыне и выводил точно в заданную точку, а объединенная радиолокационная система наблюдения и целеуказания видела иракскую армию, пока та маневрировала. Цифровые системы управления и связи давали компьютеризированные боевые распоряжения по авиации, защищенную спутниковую связь и цифровые средства планирования. Еще ни одна армия в мире не владела полем боя с такой точностью, как мы в ходе "Бури в пустыне". Имело смысл опереться на этот успех и подтолкнуть революцию в военном деле, чтобы усовершенствовать способы ведения войны США. Однако этот опыт подпитывал и повсеместную веру в то, что технология превозможет неотъемлемые трения, издержки и риск войны.
В 1990-е годы американские военные операции, питаемые уверенностью после "Бури в пустыне" и надеждами постбиполярного мира, были нацелены на утверждение норм и сдерживание гуманитарных бедствий — одни удачные (Босния и Косово), другие не очень (Сомали). Однако особенно отчетливо неумение извлечь верные уроки из войны в Заливе проявилось после 11 сентября — с упорным непониманием пределов американской мощи и возможностей военных. Афганская война началась с добрых намерений, но превратилась в затяжную схватку с переменчивыми целями, рассогласованными военными и политическими задачами и упорным "Талибаном", сражающимся на своей земле. Даже после спецоперации, в ходе которой был убит глава "Аль-Каиды"*Усама бин Ладен, цели и задачи в Афганистане не переставали смещаться. Как и всегда, сила армии заключалась в солдатах: смелых, дисциплинированных, сведущих в технике. Мы ошибались, но ни боевого духа, ни тактических успехов нам не занимать. Даже поддержка общества оставалась крепкой почти всю войну. Но мы дали слабину, вообразив, что скорая победа распространится и на столь сложную задачу, как подавление мятежа, контртеррористические действия и строительство государства. Чтобы не выглядеть слишком праведным в критике американской стратегии, скажу прямо: как боевой командир в Афганистане я угодил в ту же ловушку — верил, что больше войск, больше оружия и больше денег способны решить самые неразрешимые проблемы. Не решили.
Война в Ираке, изначально строившаяся на гораздо более шатких основаниях, также вылилась в борьбу с мятежом и терроризмом при нехватке сил, малой коалиции и постоянно сдвигающихся сроках. В очередной раз войска оказались всем, на что мог надеяться американский народ, но руководители вновь и вновь пренебрегали фундаментальными принципами войны. Наши притязания на моральное превосходство опирались на ошибочные разведданные, международная поддержка была невелика, а цели сместились от свержения Саддама к попытке построить демократию западного образца. Возможно, в Ирак и Афганистан мы вступали с благородными намерениями, и, может статься, в долгой перспективе семена свободы, которые мы старались посеять, укоренятся. Но пока что малые плоды достались ценой непомерной — для армии и солдат, для тыла и для нашего авторитета в мире.
Почти непобедимые
Однако даже этот недавний опыт, который некоторые ключевые члены администрации Трампа познали на собственной военной службе, мало чему научил их в отношении Ирана в начале нынешнего года. Скажем прямо: иранский режим омерзителен, на его совести гибель сотен американских солдат. Он грозит соседям, наносит удары по союзникам руками прокси и уничтожил десятки тысяч собственных граждан.
После падения правительства Асада в Сирии, уничтожения силы ХАМАС в Газе, подрыва "Хезболлы" в Ливане и ослабления верховного лидера в самом Иране нетрудно понять, чем притягательна мысль о смене иранского режима. Сверх того, после блистательного захвата президента Николаса Мадуро в Венесуэле, где американские военные показали незаурядную быстроту, убойную силу и отвагу, преодолев крайне изощренную систему обороны, политикам США оказалось слишком просто снова решить, будто сила нашей техники и доблесть и опыт солдат делают нас практически неуязвимыми. Однако причина, по которой ни один американский президент с 1979 года не пытался сменить власть в Иране, существует, и к решимости или политической воле она отношения почти не имеет.Вызовы легитимности, коалиционного строительства и географии, воля неприятеля и сознание того, что для столь честолюбивой цели не обойтись без американских солдат на земле, — все было против.
С самого начала войны с Ираном о международной легитимности никто не заботился.Началом ее стал американо-израильский удар 28 февраля. Хуже того, один из первых авиаударов отклонился от цели и угодил в иранскую начальную школу — погибли 120 учеников. Ошибки на войне неизбежны, однако нежелание признать свою вину лишь усугубило ощущение произвола и мстительности, лишив нас той моральной высоты, какая еще оставалась. Администрация Трампа не предупредила о готовящемся ударе ни одного союзника США — прежде всего соседние арабские страны, — и с самого начала это породило нехватку доверия в регионе. Когда позднее президент обратился к союзникам за поддержкой в открытии Ормузского пролива, мир ответил ему холодом. Отказ никого не удивил: Трамп известен язвительным обращением с европейскими лидерами.
Ясного понимания целей не было никогда. Поначалу администрация говорила, что добивается смены режима. Но затем Трамп заявил репортерам, что смена режима его никогда не волновала. Администрация твердила о неотложности упреждающего удара по вот-вот готовому иранскому ядерному оружию. Но под нажимом Трамп впоследствии отмахнулся от этих тревог как от пустяка: от Ирана, мол, осталась одна "ядерная пыль". После того как Иран закрыл пролив и возвращение судоходства по нему стало первоочередной целью и военной стратегии, и дипломатии, Трамп заявил миру, что это не столь уж важно — Соединенные Штаты, мол, в этой нефти не нуждаются. Казалось, цели менялись чуть ли не каждый день. Уверен, американские стратеги ясно видели, чего не добиться авиацией в Иране; это должно было подсказать Белому дому — без вторжения в Иран победы не видать.
География с самого начала неизбежно ограничивала возможности. За почти сорок лет военной службы, значительная доля которых пришлась на Ближний Восток, ни один знакомый мне генерал или адмирал не обсуждал Иран в отрыве от Ормузского пролива. В руках иранцев он был оружием массового уничтожения, заслоном от вторжения и неприкосновенным козырем при любом раскладе. Вдобавок иранское руководство находилось в положении защищающегося: чтобы победить, ему требовалось лишь сохранить и обезопасить себя. И они себя оберегли. Сейчас уже вряд ли американская армия когда-нибудь ступит на дорогую им землю и наречет ее своей.
Войну США ограничивала и воля противника. В 1980–1988 годах Иран и Ирак вели ожесточенную войну, стоившую жизни сотням тысяч иранцев. С первых дней этой войны было ясно, что иранцы станут биться насмерть. Иранские фанатики распоряжаются общим нарративом и сражаются за свое существование.
Пределы могущества
Столь грубое неумение видеть и ценить пределы мощи — явление не новое ни для американской истории, ни для военной истории вообще. С каждой технической революцией в военном деле — от конницы до мотопехоты, от однозарядного мушкета до пулемета Гатлинга, от винтомоторной авиации до реактивной — полководцы отчаянно хотят верить, что им удастся отмахнуться от самой природы войны. Чем грознее наша способность демонстрировать силу по всему земному шару, тем отчаяннее нам хочется верить, что география утратила значение.С тех пор как новые средства связи позволяют нам наблюдать народное негодование в стане врага, мы отчаянно жаждем верить, что можем вызвать перемены при ничтожном риске и без особых усилий. А с ускорением тактических решений искусственным интеллектом нам отчаянно хочется верить, будто уроками военного опыта можно пренебречь. Это все — иллюзии.
Но куда тревожнее другое: в США налицо несколько структурных тенденций, которые предвещают ухудшение, а не улучшение — сколь бы наглядными ни казались сейчас уроки иранской войны.Первая из них — крен в сторону персонифицированной президентской власти, где верность лидеру ценится выше верности институтам. Когда во главе структур, созданных давать президенту лучшие военные, дипломатические, экономические и разведывательные советы, оказываются верные лично ему люди, возникает риск, что советы — вольно или невольно — подстроятся под желания президента. Это верная дорога к катастрофе. Лидеру необходима голая правда и предельно честный совет, независимо от его или ее личных взглядов на дело.Нарастающая концентрация власти в исполнительной ветви шла несколько администраций кряду, и, невзирая на редкие протесты Конгресса, перемен тут не видно. Здесь Трамп, пожалуй, особенно наглядный случай, но вряд ли он последний президент, падкий на подобные соблазны и действующий без стеснений.
Опасность персонифицированной президентской власти резко обостряется возросшей политизацией военной верхушки. Развернутая министром обороны Питом Хегсетом кампания по чистке военного руководства надолго расшатает взаимодействие армии и гражданской власти. Трамп и Хегсет выдворили высших офицеров почти из всех родов войск — в том числе председателя Объединенного комитета начальников штабов, командующего ВМС и начальника штаба армии. Хегсет преграждал карьерный путь невиданными доселе способами, лично вычеркивая десятки офицеров из приказов о повышении, зачастую без объяснений (хотя многие из них, судя по всему, работали под началом тех, кого видели препятствием для внутренней политики Трампа). Хотя оставшиеся военные руководители в большинстве своем будут по-прежнему служить честно и давать гражданским начальникам в Пентагоне и Белом доме лучшие советы, чистка неминуемо охладит готовность и способность старших офицеров говорить правду в глаза — особенно об издержках и пределах возможностей силы.
Наконец, быстрый приход новых технологий — от ИИ и беспилотных машин до роботов, кибер- и космических систем — в очередной раз позволит слишком легко отмахнуться от коренных начал войны. Технологии всегда будут играть важную роль в том, как воюют, и любым вооруженным силам необходимо стремиться к большей поражающей мощи, выживаемости и пониманию обстановки. Но этих возможностей, при всей их нужности, недостаточно, чтобы переломить основные принципы войны. Лидеры обязаны понимать технологию в ее истинной сути — как инструмент. Техника может улучшить применение военной мощи, но ей не возместить ошибочный курс, из-за которого мы вообще ввязываемся в конфликт.
Вся мощь мира
Нынешняя американская армия — лучшая и самая профессиональная вооруженная сила за всю историю мира, да, за всю историю мира. Но это вовсе не значит, будто можно забыть о пределах собственной мощи.
Если поводы к конфликту зыбки или того хуже, построить коалицию, поднять солдат, удержать гражданскую поддержку и подорвать волю неприятеля окажется трудным делом. Именно эти слабости объясняют победы греков над персами при Саламине, англичан над испанцами при Гравелине, Джорджа Вашингтона над британцами, русских над немцами под Сталинградом, вьетнамцев над французами и американцами — и нынешние успехи украинцев в борьбе с русскими. Моральная высота не обещает военного триумфа, но именно на ней стоит успех.
Нас будет сковывать география. При любых успехах техники география всегда будет важнейшим условием исхода всякого боя. Любой полководец понимает: рельеф предопределяет, как поведет бой неприятель, где разместит войска и каким путем будет их снабжать. Океаны и реки возводят природные заслоны перед наступающими, а рельеф и водные артерии сковывают возможность атакующих маневрировать, удерживать позиции, подвозить снабжение и демонстрировать силу.Ормузский и Баб-эль-Мандебский проливы — те же преграды, что Ла-Манш, Рейн или Волга.
Нас будет сковывать воля неприятеля. У каждого народа есть свой "спящий гигант", готовый пробудиться и биться стойко, ведомый сознанием своей правоты, волей к выживанию или и тем и другим. Захватчики, агрессоры и зачинщики войны одинаково вызывают бессознательный отпор у тех, кого надеются утихомирить. Никогда не недооценивайте волю неприятеля к сопротивлению — промах, который мы допускали снова и снова.
Нас будет сковывать колебание перед вводом наземных войск. Никому в Америке не хочется терять нашу молодежь на чужой земле, но подчас это нужно ради высшего блага. В годы Первой мировой войны свыше 2 миллионов молодых американских солдат были отправлены в Европу. В годы Второй мировой войны более 5 миллионов американцев сражались с нацистами и остров за островом двигались к Японии. В обоих случаях их жертва пошла человечеству на пользу. Конечно, если возникает хоть тень сомнения, на нашей ли стороне моральное превосходство, лидеры не решатся идти до конца. А в этой нерешительности — поражение.
Нас будет сковывать время. Ограничение это не чисто американское, однако нам оно, видимо, докучает сильнее, чем большинству стран. Говорят, русские скорее станут есть траву, чем сдадутся. За Соединенными Штатами закрепилась слава: рано или поздно мы устанем драться и уберемся восвояси. Немалая доля этой славы идет от того, что наша демократия требует народной поддержки для долгой кампании. Пусть даже причина отправить нашу молодежь на войну будет весомой, плата кровью и деньгами может быстро затмить в наших глазах нужность самой борьбы.
Наконец, нас будет сковывать качество руководства — как политического, так и военного.Без опытных лидеров — понимающих, зачем нужны легитимность, коалиции, ясные и посильные цели, преданность делу и умение ограничить войну лишь необходимым, — вся сила мира обратится в ничто.
*запрещенная в РФ террористическая организация
