Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
По всей Европе молодежь выходит на улицы: от студенческих протестов во Франции до беспорядков в Италии, Испании и Бельгии, пишет UnHerd. Поводы разные — образование, жилье, дороговизна жизни, — но корень один. Молодое поколение убеждено, что его лишили будущего.
Томас Фази (Thomas Fazi)
Надеяться молодежи не на кого: система ее не спасет.
По всей Европе молодежь выходит на улицы. Больше всего нашумели студенческие протесты во Франции — не в последнюю очередь из-за вспыхнувшего там насилия, беспорядков, грабежей и поджогов. Однако в последние недели молодые люди выходили на улицы и в других странах — в Италии, Испании, Португалии, Бельгии, Греции, Ирландии, Германии, Австрии и так далее — причем кое-где дело также доходило до насилия. Тем временем в Сербии студенческое движение, не сходившее с улиц целых два года, одержало победу на всеобщих выборах, положив конец долгому правлению Александра Вучича.
Поводы для протестов могут быть самыми разными — школьное образование во Франции и Бельгии, жилье в Испании и Португалии, дороговизна жизни в Италии, коррупция и целое сочетание вышеперечисленных проблем в Сербии, — но корень у них один. Это протест разочарованного поколения, убежденного, что его лишили будущего. И с этим выводом не поспоришь. Общественный договор, столь хорошо знакомый их родителям, — усердно работай, и ты как минимум обзаведешься собственным жильем, сможешь содержать семью и заживешь лучше предыдущего поколения, — нарушен. Для юных европейцев, не унаследовавших никаких богатств, взрослая жизнь превратилась в бесконечное метание от одной временной подработки к другой. Скудного заработка едва хватает на съемное жилье и еду — не говоря уже о том, чтобы завести семью. Да и просто найти работу — уже удача. При этом молодые люди видят воочию, как учреждения, призванные дать им путевку в жизнь и защитить от ударов судьбы, — школы, университеты, система здравоохранения и молодежные службы — трещат под гнетом жесткой экономии и приватизации.
Вне всяких сомнений, основное бремя неолиберальной политики, насаждавшейся на протяжении последних десятилетий, легло на плечи молодежи. То, что неолиберализм довел неравенство до невиданных масштабов, признают многие. Однако при этом упускается из виду, что неравенство все чаще приобретает межпоколенческий характер. Недавно политический аналитик Арно Бертран опубликовал у себя в X весьма впечатляющую статистику по Франции. Люди старше 60 лет — примерно четверть населения страны — владеют около 60% ее совокупного богатства. Кроме того, им достается почти две трети всех государственных социальных расходов — в виде пенсий, которые при нынешней системе финансируются за счет молодых поколений. Этот непрерывный переток богатства снизу вверх, от молодых — к пожилым, тем поразительнее, памятуя о том, что средний доход французского пенсионера сегодня выше среднего заработка работающего человека.
И все же, хотя демонстранты нередко прямо отождествляют себя с конкретным поколением (пожалуй, самый наглядный тому пример — немецкий лозунг Gen Z regelt или "Зумеры решают"), их требования не направлены против старших. И это, безусловно, верный подход. Валить все на поколение беби-бумеров было бы ошибкой. Просто им посчастливилось взрослеть в эпоху полной занятости, доступного жилья и достойных пенсий. И нет ничего предосудительного в том, что в стареющих странах на пожилых людей тратится все больше. К тому же значительная часть богатства сосредоточена в руках сравнительно небольшой группы беби-бумеров: отнюдь не все пожилые купаются в роскоши. В конечном счете проблема не в том, что пенсии непомерно велики, а в том, что молодежь лишена того, что для ее родителей было само собой разумеющимся. Поколенческий разрыв — лишь одна из форм многолетней классовой войны, ведущаяся сверху. Именно так его воспринимают те, кто вступил во взрослую жизнь уже после разгрома рабочего класса и унаследовал политико-экономическую систему, созданную для перекачивания богатства наверх. В Европе эта система вписана в саму структуру — евро, Маастрихтский договор, бюджетные правила — которая последовательно ставит владельцев активов выше наемных работников, а тех, кто уже закрепился на рынке труда, — выше новых соискателей.
Механизмы этого процесса хорошо известны. Десятилетие накачивания экономики деньгами взвинтило стоимость недвижимости и финансовых активов старшего поколения, тогда как заработки оставались на прежнем уровне. В результате молодежь лишилась возможности приобрести собственное жилье. Реформы рынка труда — от пакета Трю во Франции и закона о труде в Италии до законов Хартца в Германии и закона Эль-Хомри снова во Франции — сохранили гарантии для тех, кто уже занял свою нишу в системе, а новичков обрекли на бесконечную вереницу временных и все более шатких контрактов под лозунгом "гибкости". После 2010 года политика жесткой экономии ударила прежде всего по образованию, молодежным службам и государственным инвестициям. Действующие пенсии удалось отстоять, тогда как будущие незаметно урезали. В результате по всей Европе государственные расходы на пожилых людей росли, а государственные инвестиции рухнули. Затем пришла пандемия, лишившая зумеров нескольких лет учебы, работы и нормальной общественной жизни. За ней последовал резкий скачок инфляции, усугубленный энергетическим кризисом — во многом делом рук самого европейского руководства.
И словно всего этого мало, теперь молодежи предлагают смириться еще и с новыми сокращениями расходов и дальнейшим ухудшением условий жизни ради перевооружения и бессрочного финансирования Украины — уж на нее-то деньги отыщутся всегда! Всего несколько недель назад, пока французская полиция разгоняла подростков слезоточивым газом, лидеры ЕС поручили Еврокомиссии изыскать еще 70 миллиардов евро для Украины в 2027 году — сверх уже выделенных 45 миллиардов. Бюджетные правила ни разу не смягчали ради школ или больниц, но теперь ими демонстративно пренебрегают ради обороны: вводят исключения для отдельных государств и прибегают к совместным займам на закупку вооружений. Молодые люди все это замечают. Им говорят, что денег на ремонт школ нет, но тут же находят новые миллиарды на Украину, куда с возвращением призыва в европейскую политическую повестку дня рано или поздно могут отправить их самих. Во многих странах молодежь начинает прямо связывать дороговизну жизни с курсом на перевооружение.
Итак, настоящий вопрос заключается не в том, почему молодежь взбунтовалась, а в том, почему она так долго терпела. Экономические причины этих протестов неоспоримы. Но исчерпывается ли ими суть проблемы? Большинство консервативных обозревателей сосредоточились совсем на другом: на участии мигрантов во втором поколении и выходцев из арабских и африканских стран и на их ведущей роли в беспорядках и грабежах — прежде всего во Франции, но также и в Италии. Для значительной части правых эти события лишь подтверждают то, о чем они твердят годами: массовая иммиграция обернулась сплошной катастрофой, наводнив европейские города преимущественно мусульманской беднотой, решительно не заинтересованной в интеграции. В самой грубой трактовке их представляют темными силами, стремящимися пошатнуть сами устои западной цивилизации — причем порой при содействии "ультралевых". Между тем требования участников мирных протестов остаются неуслышанными.
В этом есть определенная ирония. Правые популисты не устают жаловаться, что "глобалистская элита" обрекла Европу на нищету и лишила промышленности. Но когда молодежь выходит на улицы против той самой элиты и мрачных последствий ее политики, пусть даже не гнушаясь насилия, правые не допускают и мысли, что у протестующих могут быть вполне реальные основания для недовольства. Вместо этого они инстинктивно предполагают, что за ниточки дергает некий кукловод: будь то исламисты, "Антифа" или Меланшон.
Разумеется, мирные протесты с требованиями экономических реформ необходимо отличать от их спутников — беспорядков и грабежей. Но нет ли между ними взаимосвязи? Вне всяких сомнений, значительная часть погромщиков во Франции, как и в Италии, — представители второго поколения иммигрантов из пригородов и с неблагополучных окраин. При этом за их действиями зачастую не просматривалось сколько-либо внятной идеологии. Нет смысла и отрицать издержки массовой иммиграции — от вызова общественной безопасности до растущей нагрузки на социальные службы. Очевидно, что многие бунтовщики просто воспользовались ситуацией в собственных интересах. А обособленные параллельные сообщества с иными социальными и религиозными корнями, зачастую живущие в крайней изоляции, — очевидная социальная бомба замедленного действия, уже подорвавшая общественное единство. Отказавшись признавать эту реальность, левые проявили ту же близорукость, что и правые, которые, наоборот на этом зациклились, упрямо не желая замечать ничего другого.
Можно пойти еще дальше и предположить, что массовая иммиграция сама по себе стала частью масштабного неолиберального переустройства общества за последние десятилетия — в частности создав обширный резерв дешевой рабочей силы. Можно также утверждать, что погромщики, вклиниваясь в толпу мирных демонстрантов, вредят самому протестному движению: заглушают его требования и дают силовикам повод для жесткого разгона. Высказывались даже предположения, что французская полиция сознательно допустила погромы, чтобы затем оправдать массовые репрессии.
Все это вполне резонные доводы. Но напрашивается очевидный вопрос: почему демонстранты против существующего порядка направляют свой гнев не на иммигрантов, а нередко, наоборот, бунтуют бок о бок с ними? Неужели ими просто движет слепая приверженность наивной левой идеологии? Или объяснение гораздо глубже? Вероятнее всего, они воспринимают свою борьбу прежде всего через поколенческую призму — презрев этнические и в определенной степени классовые границы. Это объяснение выглядит куда убедительнее теории "исламо-левацкого заговора", по которой межэтнический союз — отнюдь не стихийное проявление солидарности, а злые козни левых партий, включая "Непокоренную Францию" Жан-Люка Меланшона. В определенной степени это объяснение применимо к Франции, но не к Италии: там нет аналога "Непокоренной Франции", как нет и сопоставимого союза левых с мусульманами. И тем не менее на улицы, как и в других странах, высыпали такие же пестрые толпы.
Впрочем, сводить насилие исключительно к представителям второго поколения иммигрантов тоже ошибка — хотя и удобная. В нем участвовали и молодые европейцы. Среди зачинщиков недавних беспорядков в Милане были и дети итальянцев, и выходцы из иммигрантских семей. Поэтому необходимо задаться вопросом: в какой мере это насилие — тоже реакция на систему, не оставляющую никаких шансов на политические перемены? Это ни в коем случае не оправдание насилия. Само по себе оно никого и ни от чего не освобождает. Но от неприятного факта не уйти: авторитарная система сознательно блокирует любые демократические преобразования и не оставляет между властью и массами никаких общественных посредников. В таких обстоятельствах нет и не может быть сил, способных придать протесту направление и политическое содержание, подчинить его идее общественного освобождения — а это, в свою очередь, неизбежно порождает насилие. И снова в дело вступает беспощадная поколенческая арифметика: молодежь составляет меньшинство во всех европейских странах. Ей не победить на выборах, выступая исключительно под знаменами поколенческой солидарности.
Однако насилие — и особенно бессмысленные грабежи — свидетельствует и о глубочайшем неблагополучии, выходящем за рамки одной лишь экономики. Оно отражает нигилистическую пустоту, куда погрузились западные общества. Когда индивидуализм, отсутствие жизненных ориентиров, тревога и отчаяние становятся нормой, стоит ли удивляться, что результатом оказываются всеобщая депрессия или гнев? В эпоху нравственного разложения на всех уровнях западного общества, особенно среди политических и корпоративных элит, которые систематически демонстрируют полнейшее пренебрежение и к человеческой жизни, и даже к чужой собственности, не будет ли наивностью ожидать, что самые молодые и уязвимые будут придерживаться высоких моральных норм — в отличие от властей предержащих?
В статье о беспорядках в Англии в 2011 году немецкий социальный психолог Гетц Айзенберг назвал молодежь "лишним поколением" — обществу она больше не нужна, ее труд превратился в расходный материал, а возможность устроить самостоятельную жизнь у нее отняли. При этом молодых людей постоянно дразнят посулами самореализации через потребление — все менее достижимыми. Прошло пятнадцать лет, а этот диагноз актуален как никогда. Да и сама Великобритания по-прежнему напоминает пороховую бочку, которая в любой момент может снова рвануть. Насилие не решает социальных проблем — но и не возникает на пустом месте. Когда политическая и экономическая власть становится безликой и анонимной, гнев обрушивается на ближайшие символы системы — например, на бутик Louis Vuitton. Однако витрину разбить можно, а вот финансовые рынки и систему жесткой экономии — нет.
Однако не следует ударяться в другую крайность и считать бунтовщиков выразителями целого поколения. То же самое поколение, что заполняет улицы, все чаще голосует за правых — ратующих против иммиграции. На выборах во Франции в 2024 году треть избирателей младше 25 лет поддержала "Национальное объединение", а в Германии в прошлом году более четверти молодых мужчин проголосовали за "Альтернативу". Ими движет все тот же гнев на элиту, однако политическое выражение он находит прямо противоположное. Вопрос в том, есть ли у европейских политиков — как у действующих правительств, так и у их "популистских" соперников — реальные ответы на происходящее.
Ведь удовлетворить требования протестующих — значит пойти на системные перемены: увеличить государственные вложения в образование и жилищное строительство, повысить заработную плату, создать стабильные рабочие места, перераспредить богатство (за счет тех, кто действительно скопил огромные состояния, а не пенсионеров вообще) и внедрить разумную энергетическую политику. Последняя, в свою очередь, потребует радикального пересмотра всей геополитической парадигмы. Однако трудно себе представить, как всего этого можно добиться в нынешних рамках ЕС и НАТО — их не готов оспаривать ни один из крупных политических игроков. Между тем представление о том, что проблему отчужденной молодежи из мигрантских семей можно решить еще более жесткими репрессиями или даже так называемой "ремиграцией" или массовой высылкой, — несбыточная фантазия.
Итак, главный вопрос заключается в том, смогут ли молодые европейцы повторить произошедшее в Сербии. Эта страна столкнулась примерно с теми же демографическими проблемами — старением и сокращением населения — однако студенческому движению все же удалось выдвинуть программу, объединившую несколько поколений. Отчасти это стало возможным благодаря отказу от традиционных идеологических разногласий и объединению вокруг простого, внепартийного требования — перемен. Горькая ирония в том, что сегодня добиться подобного на "либерально-демократическом" Западе труднее, чем в стране, которую принято клеймить авторитарной.
Томас Фази — обозреватель издания UnHerd и переводчик. Соавтор книги "Ковидный консенсус" с Тоби Грином
