Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Саммит Путина, Трампа и Си станет подтверждением неформального взаимодействия великих держав, действующего вне институтов, пишет TNI. Для Европы это может обернуться дестабилизацией и сигнализировать, что Россия способна преследовать собственные военные цели, восстанавливая международную легитимность.
Ципора Фрид (Tsiporah Fried)
Беспрецедентный саммит с Путиным и Си Цзиньпином способен продемонстрировать небывалые дипломатические возможности Вашингтона. Но он же может показать, насколько расходятся мощь Америки и ее авторитет
Готовность президента Дональда Трампа к небывалой трехсторонней встрече с президентом России Владимиром Путиным и председателем Китая Си Цзиньпином — возможно, на полях форума Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) в Шэньчжэне в ноябре — поднимает вопросы, выходящие далеко за рамки украинского конфликта.
Как сообщается, затея возникла в Москве: Путин вознамерился извлечь выгоду из крепнущих связей с Трампом. Однако президент США предложил, чтобы такая встреча была посвящена в первую очередь ядерному разоружению, а не Украине.
И все же значение такого саммита выйдет далеко за пределы его непосредственной повестки. Он отразит более широкую трансформацию международных отношений: растущее искушение заменить устоявшиеся институты, союзы и многосторонние рамки прямыми сделками между великими державами.
Самое важное — что этот образ действий говорит о самой американской силе. Являет ли Вашингтон исключительное умение перекраивать миропорядок — или мало-помалу расшатывает то доверие, без которого его мощь утрачивает вес?
Кому больше всего выгоден саммит Путина, Трампа и Си?
Затеянный саммит надлежит оценивать сквозь призму недавнего разворота Вашингтона к Москве. В начале текущего месяца президент Трамп дал согласие на ввоз российского дизеля, а 16 октября отказался применять закон Линдси Грэма* о санкциях против России и Ирана, приостановив важнейшие новые ограничения и пошлины в отношении Москвы. Пусть юридически это и позволительно, такие решения, вызвавшие критику внутри Республиканской партии, ослабляют экономическое давление на Россию без каких-либо уступок взамен.
Между тем украинские чиновники выразили обеспокоенность тем, что ограничения затрагивают спутниковую связь и срывают разведывательную поддержку. Вашингтон отвергает часть этих утверждений, но сама неопределенность обнажает зависимость Украины от американских средств, пока Россия продолжает наносить удары. На этом фоне эффектный трехсторонний саммит может также отвлечь внимание от максимально спорного сближения США с Россией.
В глазах Дональда Трампа такая встреча отразит его тягу к прямым сделкам великих держав в обход многосторонних институтов, которые он считает недееспособными, и его торгового подхода к дипломатии, где личное общение и осязаемые соглашения с иностранными лидерами ценятся выше устоявшихся рамок и вековых союзов. Здесь может крыться и стратегический расчет. Как доказывал Уолтер Рассел Мид (Walter Russell Mead), Вашингтон, быть может, усматривает с Москвой общие интересы в том, чтобы умерить связь России с Пекином, управлять энергетическими рынками и давать отпор исламистской воинственности.
Эта логика вкупе с относительным равнодушием Трампа к стратегическим заботам Европы порождает вероятность того, что европейская безопасность может стать разменной монетой в рамках более масштабной геополитической сделки. Но непосредственные выгоды саммита будут прежде всего политическими и символическими. Он укрепит образ мастера сделок, способного вести переговоры непосредственно с главными конкурентами Америки.
Для Владимира Путина выгоды могут оказаться весомее. Недавние решения Вашингтона ослабили давление на Москву, а напряженность между Вашингтоном и Киевом усилилась. Саммит рядом с американским и китайским президентами еще больше нормализует международное положение Россиипосле изоляции вслед за началом конфликта с Украиной в 2022 году. Он продвинет и стремление Путина заменить порядок, возглавляемый Западом, порядком, устроенным вокруг конкурирующих великих держав и сфер влияния. А если бы переговоры об Украине велись без прямого участия Киева, Москва получила бы еще больше, превратив спецоперацию в разменную монету в торге с Вашингтоном.
У Си Цзиньпина свой расчет. Принимая у себя такую встречу, Пекин упрочил бы позиции незаменимого участника мировой системы безопасности. Но у Китая есть причины для осторожности: Си вряд ли захочет одобрить урегулирование, которое узаконит расчленение Украины и еще больше испортит отношения с Евросоюзом. Вряд ли он обрадуется и сближению США с Россией, выторгованное за счет Китая.
Все три лидера, таким образом, могут выиграть, но более глубокий смысл встречи — в его символизме: возникновение неформального взаимодействия великих держав, действующего вне институтов и союзов, которые десятилетиями складывали международную безопасность. Для Европы это может обернуться дестабилизацией и сигнализировать, что Россия может преследовать собственные военные цели, восстанавливая международную легитимность.
Ядерное разоружение: истинная цель или дипломатический камуфляж?
Предложение президента Трампа сосредоточить саммит на ядерном разоружении, а не на Украине, может отвлечь внимание от готовности Вашингтона уступить Москве. И все же ядерный контроль над вооружениями не стоит отметать как дипломатическую бутафорию: мир вступил в новую эру ядерного соперничества.
В первый срок Трамп ставил под сомнение договоренности о контроле над вооружениями, исключавшие Китай. Отсутствие Пекина в Договоре о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (ДРСМД) было среди причин выхода из него Вашингтона в 2019 году, хотя главным обоснованием оставались нарушения со стороны России. Также его администрация безуспешно пыталась вовлечь КНР в более масштабные переговоры о стратегических вооружениях.
Задача с тех пор усложнилась. Договор СНВ-III прекратил действие в феврале 2026 года, положив конец последнему обязывающему двустороннему договору, сковывавшему стратегические ядерные арсеналы США и России. На двоих Вашингтон и Москва обладают примерно 86% мирового ядерного оружия, а крепнущий арсенал Китая превращает по большей части двусторонний баланс в соперничество трех держав.
И все же трехсторонний контроль над вооружениями сталкивается с серьезными препятствиями. У Пекина мало стимулов соглашаться на численные ограничения, пока его арсенал куда меньше американского и российского. Вашингтону же приходится думать о перспективе противостояния сразу двум крупным ядерным соперникам.
Европейский и индо-тихоокеанский театры становятся все более взаимозависимыми: уступки Москве могут повлиять на американские расчеты сдерживания в отношении Пекина. Между тем Россия продолжает обращает ядерные угрозы в рычаг стратегического давления, Китай обновляет и наращивает арсенал, а Штаты модернизируют ядерную триаду.
Подобный расклад не делает контроль над вооружениями невозможным, однако надежное соглашение потребовало бы неустанных переговоров, механизмов контроля, взаимных обязательств и стратегической предсказуемости. Наспех созванный саммит трех лидеров, славящихся дипломатией личных контактов, способен породить декларацию о намерениях, но не институциональные основания прочного соглашения.
Ядерный контроль над вооружениями остается важнейшей стратегической целью. Вопрос в том, положит ли громкий саммит начало переговорам с реальным содержанием или всего лишь предоставит дипломатический камуфляж для политической сделки, так и не разрешив основополагающих стратегических трудностей.
Что принесет ядерная договоренность США, России и Китая отношениям Америки и Европы
Возобновленный процесс контроля над ядерными вооружениями в принципе мог бы пойти на пользу евробезопасности. От ОСВ до СНВ американо-советские и американо-российские соглашения помогали сдерживать стратегическое соперничество и снижать ядерные риски.
Опасность возникла бы, начни США, Россия и Китай считать себя исключительными арбитрами глобального ядерного баланса.
Десятилетиями американские гарантии расширенного сдерживания в Европе опирались не на одно ядерное оружие: вес обещаниям Вашингтона придавали присутствие обычных сил, совместное планирование, разведка, логистика и оперативная интеграция. Потому ядерное соглашение, заключенное без должных консультаций с европейскими союзниками, может подорвать доверие к гарантиям безопасности США, формально не затрагивая ядерную позицию НАТО.
Последствия распространятся и на двусторонние отношения Вашингтона с Парижем и Лондоном. С разными вызовами столкнутся независимые ядерные силы Франции и суверенные, но тесно интегрированные ядерные отношения Великобритании с США. И все же и те, и другие могут пошатнуться, превратись европейские ядерные интересы в разменную монету более серьезной сделки с Москвой и Пекином. Ни те, ни другие не рухнут автоматически, но политический ущерб может ускорить усилия Европы по созданию более автономной архитектуры сдерживания.
Парадокс в том, что инициатива, задуманная для снижения ядерных рисков, способна углубить трансатлантические разногласия и ускорить стремление Европы к большей стратегической самостоятельности. Поэтому мерило любого соглашения — не только сокращение арсеналов, но и то, крепит ли оно стратегическую устойчивость, не ослабляя альянсов, на которых держится евробезопасность.
Насколько уместна ялтинская параллель
Символической параллели с Ялтой трудно избежать. В феврале 1945 года Франклин Рузвельт, Уинстон Черчилль и Иосиф Сталин обсуждали последние этапы войны и послевоенный порядок.Впоследствии Ялта стала символом того, как великие державы определяют будущее малых стран без их полноправного участия.Встреча в Шэньчжэне, вздумай она вершить судьбу Украины или устраивать безопасность, касающуюся Европы либо Тайваня, без самих заинтересованных стран, навлечет на себя такую же критику.
И все же у аналогии есть пределы. В 1945 году советские войска занимали бо́льшую часть Восточной Европы, и у западных лидеров было мало средств изменить военные реалии на земле. Ялта не одна делила Европу; она отразила стратегические условия, которые десятилетиями формировали континент. Сегодня Украина продолжает сопротивляться, европейские государства восстанавливают оборонный потенциал, а глобальная экономическая взаимозависимость затрудняет установление исключительных сфер влияния.
Стало быть, появляется не столько вторая Ялта, сколько многополярность сделок: великие державы ищут двусторонних и трехсторонних уговоров, но по-прежнему скованы военными, политическими и хозяйственными обстоятельствами, над которыми не властны в полной мере.
Еще одно отличие — неравенство между Москвой и Пекином. В отличие от СССР в 1945 году, чей военный вклад в разгром нацистской Германии обеспечил огромное влияние на послевоенное урегулирование, сегодняшняя Россия все больше зависит от Китая в экономическом, промышленном и технологическом плане. Ее ядерный арсенал и военные возможности сохраняют значительную стратегическую самостоятельность, но не могут сравниться с совокупной глобальной мощью Пекина. Видимое равенство саммита трех лидеров скроет этот дисбаланс.
Также неясно, какое осязаемое соглашение могла бы дать такая встреча. Она может оказаться не столько усилием в переустройстве мира, сколько тщательно срежиссированной демонстрацией дипломатии великих держав. Опасность не обязательно в повторении Ялты, а в нормализации принципа, будто великие державы могут договариваться о безопасности и суверенитете других без их согласия.
У США нет равных в возможностях, но дипломатическое доверие к ним подорвано
Перспектива саммита Трампа, Си и Путина обнажает фундаментальный парадокс американской мощи. Соединенные Штаты сохраняют ни с чем не сравнимые военные, технологические, финансовые и дипломатические возможности, подкрепленные глобальной сетью союзов. Стремление Путина к прямым переговорам с Трампом и важность Китая для любого соглашения подчеркивают центральную роль Вашингтона. Но одно лишь материальное превосходство не гарантирует лидерства; оно зависит также от надежных обязательств, предсказуемых решений и доверия партнеров.
Давний скептицизм Трампа в отношении многосторонних институтов — и якобы неспособность этих институтов разрешать крупные конфликты — лишь укрепляет его склонность к прямым сделкам между великими державами и формирует дипломатию. Личные встречи, эффектные заявления и блистательные соглашения служат наглядной демонстрацией силы. Однако эта склонность таит стратегические издержки: соглашение иной раз вознаграждает насилие, коммерческая сделка ослабляет давление на супротивника, а бывает, что и выдает готовность Вашингтона торговать союзническими интересами.
Для союзников вопрос уже не просто в том, может ли Америка их защитить, а в том, устоят ли ее обязательства, когда изменятся политические обстоятельства или сделки станут заманчивыми. Эти сомнения выходят за пределы Европы. Азиатские союзники следят за тем, как Вашингтон обходится с Украиной, оценивая собственные гарантии безопасности, а ближневосточные партнеры ставят под вопрос прочность американских обязательств. Такое восприятие формирует и расчеты противников. Сдерживание зависит не только от военной мощи, но и от политической воли; даже подавляющее превосходство может не сдержать, если обязательства выглядят предметом торга.
Отдавая предпочтение двусторонним сделкам с противниками, Вашингтон рискует подорвать одно из своих величайших стратегических преимуществ: сеть союзов, дающую глобальный охват, оперативную глубину и легитимность. Ни Россия, ни Китай равнозначной системой не располагают. Эти партнерства не сковывают американскую мощь, а служат одним из ее главных источников.
Возможный саммит в Шэньчжэне прежде всего ставит вопрос: не стремится ли Трамп к чему-то сверх эффектного дипломатического представления — к геополитической перестройке на основе избирательных сделок великих держав, потенциально в ущерб интересам безопасности Европы? Проблема Америки не в отсутствии силы, а в опасности принять ее демонстрацию за реальное применение. Гонясь за скорыми дипломатическими прорывами и не считаясь с доверием, на котором держатся ее союзы, Вашингтон может оставаться материально несравненным, ослабляя при том одно из своих величайших стратегических преимуществ — доверие партнеров.
Это изменит миропорядок куда более коренным образом, чем любая декларация, какая увидит свет в Шэньчжэне.
*внесен в России в перечень террористов и экстремистов
