Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
Существует два подхода к пониманию выступления Путина на "Валдае", пишет Almasry Alyoum. Первый — обратить внимание на заголовки, второй — попытаться понять его логику. Он рассуждал не об Украине, не о НАТО и не о санкциях. Мир вступил в новую фазу, где место России четко определено.
Слушая выступление президента России Владимира Путина и его продолжительную дискуссию в рамках пленарного заседания 23-го ежегодного Валдайского международного дискуссионного клуба, состоявшегося 1 октября 2026 года в Москве, я увидел два возможных подхода к пониманию его выступления и ответов на вопросы экспертов — политологов, экономистов и университетских профессоров из разных регионов мира, включая представителей почти всех крупнейших западных стран.
Первый заключался в том, чтобы обратить внимание на заголовки, которые СМИ начали публиковать практически сразу после выступления, — прежде всего о конфликте на Украине, Европе и НАТО, Соединенных Штатах и администрации Трампа, нестабильной ситуации в Калининградской области в последние дни, ядерном оружии и возможности его применения, Китае и Индии, санкциях и энергетике.
Второй подход, который, на мой взгляд, является более важным, заключается в том, чтобы попытаться понять логику Путина, объединяющую все эти вопросы в единое целое. Затем мы можем рассмотреть его рассуждения в контексте интеллектуально-политической траектории, которую он начал четко формулировать после своего выступления на Мюнхенской конференции по безопасности в 2007 году. Впоследствии он развил ее на Валдайском форуме в 2014 году, а после начала конфликта на Украине в 2022 году вывел на совершенно иной уровень. Кульминацией этого развития стало то, что Путин представил на "Валдае" в 2026 году.
Я, естественно, выбрал второй подход, поскольку считаю, что рассмотрение заявлений в отрыве от контекста не дает точной картины — лишь частичную и фрагментарную, не позволяющую понять намерения говорящего. Например, вы, как заинтересованный наблюдатель, можете долго размышлять над предупреждением Путина относительно Калининграда или над его заявлением о том, что Россия задействует весь арсенал имеющегося у нее оружия, если российская территория подвергнется прямому нападению. Можно также отдельно рассматривать его высказывания о Европе и его видение будущего Европейского союза или его готовность к диалогу с Вашингтоном.
Однако, несмотря на их несомненную значимость, эти заявления не дают четкого представления о том, что именно Путин хотел сказать о положении России в мире после более чем четырех с половиной лет конфликта на Украине и почти двадцати лет, прошедших с его знаменитой мюнхенской речи в феврале 2007 года.
Насколько я понимаю, Путин говорил не столько об Украине, сколько о современной войне. Он также не делал новых предупреждений в адрес Европы или НАТО. На мой взгляд, он стремился представить целостное российское видение нынешней международной ситуации — видение, выходящее за рамки его личной позиции как человека и действующего президента России. В этом видении мир, каким он сложился после окончания холодной войны, подошел к концу, однако устойчивые основы системы, которая придет ему на смену, еще не сформировались окончательно, а ее параметры по-прежнему остаются не до конца определенными.
Таким образом, исходя из моего понимания, Украина, Калининград, НАТО, Трамп, Си Цзиньпин, Китай, БРИКС и санкции — это не отдельные элементы этой конструкции, а части более масштабного видения, которое определяет, кто будет участвовать в формировании правил будущего международного порядка, на каких принципах это участие должно строиться и каким должен быть баланс сил.
Следовательно, мне показалось, что лучший ключ к пониманию Валдайского форума 2026 года — обратиться к траектории собственного дискурса Путина. Ее, конечно, можно несколько упрощенно разделить на четыре этапа. Первый — Мюнхен 2007 года, когда Путин открыто предупреждал об опасностях однополярного мира. Второй — "Валдай" 2014 года, когда он заявил, что прежние правила размываются и мир рискует скатиться к "игре без правил". Третий — 2022 год, когда ему пришлось перейти от критики однополярной системы к открытому и жесткому противостоянию ей. В 2026 году Путин говорит уже так, будто упадок западной гегемонии стал для него и, соответственно, для Москвы практической реальностью, а не прогнозом на будущее. Поэтому вопрос теперь заключается не в том, изменится ли международная система, а в том, кто будет участвовать в формировании правил того мира, который придет ей на смену.
На мой взгляд, именно этот сдвиг заслуживает внимания еще до того, как мы углубимся в детали украинского конфликта, ядерной проблемы и европейской политики. В Мюнхене в 2007 году Путин все еще говорил изнутри международной системы, сложившейся после окончания холодной войны, призывая Запад прислушаться к возражениям России, учесть ее опасения и признать интересы страны и ее законное место в этой системе.
Но на "Валдае" в 2026 году Путин, похоже, уже не стремится убедить Запад в обоснованности своих возражений. Он исходит из совершенно иной предпосылки: система, против которой Москва возражала двадцать лет назад, сама переживает переходный период, и Россия стремится обеспечить себе место среди держав, которые будут участвовать в определении того, каким станет мир после этого перехода.
Когда Путин выступал на Мюнхенской конференции по безопасности в 2007 году, конфликта на Украине еще не было, и никто — ни в России, ни на Украине — не мог представить, к чему приведет дальнейшее развитие событий. Россия оставалась неотъемлемой частью европейской экономики и входила в состав G8. Более того, ее отношения с НАТО, несмотря на существовавшие разногласия, еще не носили характера открытой военной конфронтации.
Тем не менее, он заявил о неприятии однополярного мира, в котором доминируют Соединенные Штаты, и резко раскритиковал применение Вашингтоном силы за пределами тех рамок, которые Москва считает пределами международной легитимности. Он подверг жесткой критике расширение НАТО на восток и решительно выступил против превращения национальных правил одной страны — Соединенных Штатов — в нормы, которым якобы должен следовать весь мир.
Но в то время Путин не объявлял о разрыве с Западом. Он по-прежнему говорил изнутри существующей системы, рассчитывая, что другая сторона прислушается к нему и учтет его требования о более значимой роли России в ней. Тогда его возражения касались устройства и функционирования этой системы, а не необходимости создания альтернативной.
Однако война в Грузии 2008 года, спровоцированная Западом, за которой последовали события "арабской весны", в частности неверное толкование резолюций ООН по ливийскому кризису и показанное по телевидению убийство [Муаммара] Каддафи, а затем начальные этапы украинского кризиса и возвращение Крыма в 2014 году — все это, постепенно накапливаясь в сознании Путина, заставило его пересмотреть эту логику.
Предвестником этого изменения стала сама тема Валдайского форума 2014 года, в котором звучал показательный вопрос: "Мировой порядок: новые правила или игра без правил?". К тому времени Путин начал говорить о том, что правила, регулировавшие мир после окончания холодной войны, утратили способность упорядочивать международные отношения, и перестал ограничиваться заявлениями о чрезмерном использовании Соединенными Штатами своего влияния. Москва перешла от критики американской политики к критике самой структуры международной системы.
Тем не менее, в то время Россия все еще оставалась скорее крупной державой, выступавшей против системы, которую не могла изменить самостоятельно. Китай еще не достиг того уровня соперничества с Соединенными Штатами, которого он достиг после 2017 года. БРИКС оставался молодым объединением, Индия обладала меньшим влиянием, чем сегодня, а российская экономика по-прежнему в значительной степени зависела от интеграции с Европой.
Затем последовал конфликт на Украине, который вывел это видение из области теории в плоскость прямой и жестокой конфронтации. На Валдайском форуме в 2022 году Путин недвусмысленно заявил, что мир вступает в одно из самых опасных десятилетий со времен окончания Второй мировой войны, добавив, что эпоха абсолютного доминирования Запада на международной арене подходит к концу.
С тех пор конфликт на Украине стал частью более широкой борьбы за формирование международного порядка. По мнению Путина, Украина не является источником конфликта, а скорее представляет собой его наиболее ожесточенную арену, тогда как основное разногласие, по его утверждению, связано с отказом Соединенных Штатов и их западных союзников признать изменение глобального баланса сил.
Конечно, это версия Путина, и я не предлагаю считать ее единственным объяснением нынешнего конфликта. Я лишь пытаюсь здесь изложить свое понимание причин, которые привели Россию к этому моменту. Конфликт на Украине — не начало этой истории, как могло показаться из моих предыдущих замечаний. В этих строках я пытаюсь понять происходящее, поскольку оно так или иначе затрагивает и нас, и наши страны.
Что, на мой взгляд, изменилось к Валдайскому форуму 2026 года, так это то, что Путин больше не говорит о многополярности как о возможности будущего, а скорее представляет ее как политическую реальность, которая уже начала складываться, тогда как международные институты лишь постепенно осознают этот сдвиг. Его аргументация строилась вокруг обсуждения Организации Объединенных Наций (ООН) и институтов, сформировавшихся после 1945 года, а также попытки западного меньшинства, как он это описал, сохранить влияние, которое, по его мнению, превышает его реальный вес в мире.
Однако, если быть объективным, он не призывал к роспуску ООН или демонтажу системы, сложившейся после Второй мировой войны. Это вполне понятно, поскольку сама Россия является одним из главных бенефициаров этой системы, прежде всего благодаря своему статусу постоянного члена Совета Безопасности ООН с правом вето, которым она пользуется, когда считает это отвечающим ее интересам.
Москва стремится сохранить российские привилегии, закрепленные системой 1945 года, — те самые, которые, как считает Кремль, Запад пытался отнять у нее после распада Советского Союза. В то же время Кремль стремится уменьшить политические преимущества, которые Запад приобрел после окончания холодной войны. Однако Вашингтон не прислушивался к Путину на протяжении всего периода с 2007 по 2022 год.
Вы можете подумать, что это утверждение указывает на существенное противоречие в российской позиции. Москва говорит о демократизации международных отношений и равенстве государств, но при этом держится за систему, предоставляющую право вето лишь пяти державам, и рассматривает глобальную безопасность прежде всего через призму договоренностей между крупными державами.
И я скажу вам: да, вы правы. Российский проект не является полностью революционным. Россия не стремится свергнуть и полностью разрушить международный порядок, а скорее хочет перераспределить власть внутри него. Она стремится к миру, в котором Соединенные Штаты и Запад не будут монополизировать установление правил, но не хочет мира, в котором исчезнет сама иерархия власти. В современном мире политический реализм играет важную роль. Если вы стремитесь к истине, вы должны ясно видеть ее и действовать соответственно. В противном случае вы всегда будете окружены лишь недоумением, насмешками и злорадством.
Российская многополярность, как я ее понимаю, означает увеличение числа центров силы, с которыми необходимо вести переговоры, но при этом не исключает и не ставит целью устранение самого понятия великой державы.
Это подводит меня к вопросу, на который Путин не дал полного ответа ни в своей речи, ни в ответах на заданные ему вопросы: что же представляют собой правила многополярного мира, о которых он говорит?
Легко заметить, что распределение экономической, демографической и технологической мощи изменилось. Китай, Индия и страны Глобального Юга приобрели значительное влияние — этот факт стал очевидным. Запад больше не обладает той способностью, которой он располагал в 1990-х годах, в одностороннем порядке определять направление международных отношений, о чем свидетельствует Ирано-иракская война. Однако для создания устойчивой системы нужны правила, которые крупные державы готовы соблюдать даже тогда, когда это не отвечает их интересам. Если многополярность сведется лишь к взаимному признанию сфер влияния между крупными державами, это будет не более демократичная система, как утверждают некоторые, а скорее современное возвращение к политике баланса сил.
Украина стала самым сложным испытанием этого противоречия. На "Валдае" Путин повторил российский нарратив о расширении НАТО, превращении Украины в геополитическую платформу и передовую военную базу, враждебную Москве, а также об отказе Запада учитывать угрозы безопасности России. Конечно, это факторы, которые необходимо принимать во внимание при рассмотрении истории кризиса, однако другая сторона отвергает их, утверждая, что они противоречат принципу государственного суверенитета, на который сама Москва ссылается, критикуя западное вмешательство. Утверждение о том, что Соединенные Штаты и их союзники нарушали международное право в Ираке, Ливии или Косово, безусловно, ослабляет моральный аргумент Запада.
То, что речь Путина на "Валдае" позволяет понять о будущем конфликта, важнее переосмысления его причин. Он не предложил никаких новых значительных уступок и не дал понять, что Москва готова согласиться на быстрое прекращение огня на текущих условиях. Да, он говорил о переговорах, но при этом сохранил основные требования России, отвергнув логику прекращения ответных ударов по энергетической инфраструктуре как отдельного вопроса, не связанного с более широким урегулированием. Это означает, что Кремль по-прежнему исходит из того, что время и развитие ситуации на местах способны еще больше укрепить его переговорную позицию.
Это может объяснить разницу в риторике Путина в отношении Вашингтона и Европы. Соединенные Штаты остаются крупнейшим стратегическим противником России с точки зрения имеющихся возможностей, однако администрация Трампа в официальном российском дискурсе рассматривается как партнер по переговорам, тогда как Европа изображается как наиболее последовательный сторонник сдерживания России и продолжения военной поддержки Украины. Я прямо и ясно заявляю: было бы ошибкой считать, что это означает формирование российско-американского альянса против Европы или что Вашингтон принял условия Москвы. На мой взгляд, речь идет о попытке Путина восстановить модель прямых переговоров между великими державами: Вашингтон и Москва обсуждают стратегические интересы напрямую, тогда как Москва стремится ограничить способность европейских государств определять условия всех отношений между Россией и Западом.
Этот вопрос выявляет существенную разницу между Путиным 2007 года и Путиным 2026 года. В Мюнхене главной мишенью критики Путина были Соединенные Штаты, тогда как Европа оставалась важным пространством для экономического и политического партнерства с Россией. Сегодня ситуация иная. Хотя Вашингтон по-прежнему остается крупнейшим конкурентом, в российском понимании Европа стала наиболее непосредственным источником угрозы безопасности. Конфликт на Украине идет на европейской территории, а военная инфраструктура НАТО расширяется на его восточном фланге. К этому следует добавить вступление Финляндии и Швеции в альянс, рост оборонных расходов стран Прибалтики, а также то, что Германия и Европа в целом движутся к масштабному перевооружению. Поэтому российская обеспокоенность больше не сводится к вопросу: "Почему НАТО приближается к нашим границам?", как это было в 2007 году, поскольку теперь альянс уже находится у российских границ. Более важным становится другой вопрос: что произойдет, если будут испытаны пределы возможностей российского сдерживания?
Именно здесь заключается важность Калининградской области, и именно здесь следует избегать легкомысленных заголовков. Иными словами, Путин не просто сказал, что Россия применит ядерное оружие в случае нападения на Калининград. Он буквально заявил, что если произойдет прямое нападение на Российскую Федерацию — будь то Калининград или любая другая российская территория, — то вопрос о применении всего оружия из российского военного арсенала, который, конечно же, включает ядерное оружие всех типов, немедленно станет вполне реальным вариантом.
Да, он не сказал, что какой-либо инцидент вокруг Калининграда неизбежно приведет к прямому ядерному удару России, но то, что он сделал, на мой взгляд, гораздо серьезнее: он усилил неопределенность в отношении характера возможных ответных мер. В этом и заключается суть ядерного сдерживания. Противнику не обязательно верить в то, что Россия неизбежно применит ядерное оружие; достаточно, чтобы он не мог быть уверен в том, что Россия этого не сделает. Если учесть заявления Николая Патрушева, которые я обсуждал в интервью арабскому телеканалу примерно за два часа до выступления Путина на "Валдае", относительно поручений Путина всем соответствующим российским ведомствам обеспечить безопасность Калининграда всеми доступными средствами, а также предыдущие предупреждения России против любых попыток изолировать этот регион, то послание Путина становится яснее. Это означает, что Москва стремится включить любой военный сценарий, связанный с Калининградом, в свои стратегические расчеты эскалации — вплоть до ядерной, — вместо того чтобы рассматривать его как ограниченное конвенциональное противостояние с заранее определенными параметрами.
Таким образом, на мой взгляд, наиболее важным аспектом речи Путина является не угроза ядерной войны Европе, а скорее его попытка дать понять, что ядерный фактор нельзя полностью исключить в случае, если потенциальный конфликт вблизи Калининграда перерастет в прямое нападение на российскую территорию.
В то же время Путин настойчиво отрицал наличие планов напасть на Европу. Сочетание этих двух посланий не столь противоречиво, как может показаться, если рассматривать его с точки зрения сдерживания. Иными словами, его послание звучит так: мы не намерены нападать на вас, но не можем гарантировать характер нашего ответа, если вы нападете на нас. Проблема заключается в том, что европейцы оценивают ситуацию не исходя из заявленных намерений России, а, судя по их заявлениям, прежде всего исходя из ее военных возможностей и предыдущего поведения — в частности, опыта конфликта на Украине.
Поэтому они перевооружаются и укрепляют восточный фланг НАТО, что вполне понятно с европейской точки зрения. Москва, однако, рассматривает эти же действия как свидетельство готовности альянса к конфронтации. Так формируется классическая дилемма безопасности, описанная теорией международных отношений: каждая сторона представляет свои действия как оборонительные, тогда как другая воспринимает их как наступательные. В результате обе стороны наращивают вооружения и повышают риски, даже не принимая формального решения о войне.
Китай занимал особое место в дискурсе Путина, и это закономерно. За последние два десятилетия он превратился из важного партнера России в незаменимый структурный элемент ее способности бросать вызов западному порядку. Сегодня трудно представить российский проект многополярного мира без экономической и технологической мощи Китая.
Однако здесь есть важное "но". Россия стремится к миру, в котором ни одна держава не доминирует, но, противостоя западному превосходству, она опирается на глубокое партнерство с единственной державой, способной конкурировать с Соединенными Штатами на глобальном уровне, — Китаем. Поэтому вопрос будущего будет заключаться в том, действительно ли многополярность породит несколько независимых центров силы или же мир в конечном итоге окажется втянут в масштабное американо-китайское соперничество, в котором Россия сохранит значительный военный и политический вес, но будет обладать меньшим экономическим влиянием.
Именно поэтому Путин не обошел вниманием Индию в своей речи. На мой взгляд, он понимает, что в этом контексте Индия становится более важной для концепции многополярности, чем это принято считать в повседневном российском дискурсе. Иными словами, хотя Китай действительно является стратегическим партнером Москвы, Индия представляет собой пример крупной державы, которая не стремится полностью присоединяться к какому-либо блоку.
Это в разной степени относится к странам БРИКС и Глобального Юга, которые стремятся одновременно поддерживать отношения с Россией, Китаем, Соединенными Штатами и Европой. Если эти страны смогут сохранить свою стратегическую независимость, тогда мир действительно станет многополярным. Однако если им снова придется выбирать между двумя противоборствующими лагерями, как это происходило в эпоху советско-американского биполярного противостояния — от окончания Второй мировой войны до распада Советского Союза, — мы окажемся ближе к новой холодной войне, чем к подлинной многополярности.
Если кратко обратиться к экономике в контексте концепции Путина, изложенной на "Валдае-2026", то очевидно, что утверждать об отсутствии влияния санкций на Россию было бы неправильно. Столь же необоснованны и европейские прогнозы о том, что они быстро приведут к краху российской экономики.
Ни один из этих прогнозов не сбылся. Россия адаптировалась к значительной части санкций, переориентировав торговлю на Китай, Индию, Турцию и другие развивающиеся страны и тем самым сохранив обширные экономические связи за пределами западной сферы. Однако эта адаптация обошлась ей дорого — с точки зрения доступа к технологиям и финансированию, инфляции, военных расходов и растущей зависимости от отдельных рынков. Более того, украинские атаки на нефтеперерабатывающие заводы за последние два месяца продемонстрировали, что энергетика превратилась в непосредственное поле боя.
Тем не менее стоит отметить, что готовность Путина оставить "открытой дверь" для возвращения западных компаний и восстановления их активов в случае изменения политических обстоятельств раскрывает важный аспект будущего видения Россией своих отношений с Европой и Западом в целом: Москва не обязательно стремится к постоянной экономической изоляции от Запада. Но она хочет иметь дело с Западом, не возвращаясь к прежнему уровню зависимости. В этом и заключается суть и дух прагматизма.
Если попытаться внимательно и последовательно проследить эволюцию Путина за последние двадцать лет, я бы сформулировал ее так: в 2007 году Путин хотел, чтобы Запад прислушался к нему, принял во внимание его опасения и учел его требования. В 2014 году он пытался — или, точнее, хотел, чтобы Запад понял, — что Россия не примет существующий порядок, в котором доминируют Соединенные Штаты, и не согласится с тем, чтобы ее воспринимали лишь как важную региональную державу, как это сформулировал Барак Обама. Это привело нас к 2022 году, когда Путин перешел к открыто конфронтационной позиции, фактически заявив, что противостояние будет продолжаться до тех пор, пока Запад не услышит и не примет российские требования.
В 2026 году он говорит так, будто уже перестал пытаться убедить Запад — или, по крайней мере, больше не видит в этом необходимости или смысла. Фундаментальный российский вопрос для него теперь звучит уже не так: "Примете ли вы наши возражения?" Нет. Теперь вопрос в другом: как ведущие державы сядут за стол переговоров, чтобы определить правила нового мирового порядка, который возникнет по мере того, как нынешняя система будет утрачивать способность эффективно функционировать?
Было бы ошибкой говорить или считать, что этим я утверждаю или подразумеваю победу России в борьбе за международный порядок или поражение Запада. Я твердо убежден, что Соединенные Штаты по-прежнему обладают и на протяжении всего этого столетия будут обладать огромной экономической, военной и технологической мощью. Объективно говоря, после 2022 года НАТО расширилась, а не сократилась, включив в свой состав Финляндию и Швецию. Европа остается крупным экономическим блоком, хотя ее относительный вес и роль в мире постепенно снижаются. В то же время, несмотря на все усилия Китая, России и других стран, доллар по-прежнему сохраняет центральное положение в мировой финансовой системе.
Поэтому обсуждение конца западной гегемонии было бы точнее, если бы мы рассматривали ее как спорный и продолжающийся исторический процесс, а не как уже свершившееся событие. Новое в этом контексте не в том, что Запад потерял свое доминирование во всех сферах, а в том, что ему больше не удается так легко превращать свое превосходство в глобальный консенсус. Вспомнить хотя бы ситуацию с Ираном.
Я воспринял речь Путина на Валдайском форуме 2026 года как попытку определить место России в еще не сформировавшемся мировом порядке. Россия, которую представляет Путин, не хочет возвращения к унизительной, с ее точки зрения, системе 1990-х годов, но в то же время не может восстановить биполярный советский порядок. Поэтому Путин, наряду с Си Цзиньпином и Моди, стремится к системе с несколькими крупными центрами силы, в которой Москва получит постоянное признание в качестве одного из главных игроков.
Я не воспринял речь Путина на "Валдае-2026" ни как заявление о победе России, ни как угрозу мировой войны, ни как предложение мира Западу. Я понял ее как заявление о том, что международный конфликт вступил в новую фазу, в которой спор идет уже не столько об Украине, НАТО или санкциях, сколько о том, кто сядет за стол переговоров, чтобы определять правила следующего этапа, и какую силу каждая из сторон принесет за этот стол.
Проблема всего этого дискурса заключается в том, что самая опасная фаза — это не старый мир, который критикует Путин, и не новый мир, который он себе представляет, а разрыв между ними.
