Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ
История ничему не научила Германию, пишет BZ. Вопрос немецкого журналиста о том, как "убивать больше русских", подтверждает уверенность европейцев в собственной правоте, несмотря на все преступления, которые совершили их деды, отмечает автор статьи.
Роланд Данц (Roland Dantz)
Вопрос Михаэля Мартенса теперь волнует и Россию. Повод для размышлений о вине прошлых поколений и о том, можно ли высказывать определенные мысли, даже если считаешь себя правым.
Представьте: на пресс-конференции в Берлине российский корреспондент спросил бы, что конкретно можно сделать, чтобы помочь убить больше немцев — немецких солдат, разумеется.
Спустя девять дней после событий в Белграде вопрос одного журналиста приобрел государственное значение. Свое мнение высказал российский МИД, посольствах России в Берлине и Вашингтоне, а также бывший президент. С 16 августа в России ведется уголовное дело против Михаэля Мартенса по обвинению в разжигании ненависти; рассматривается вопрос о том, чтобы объявить его в международный розыск. Ему грозит до шести лет лишения свободы. Газета Frankfurter AllgemeineZeitung открестилась от формулировки собственного корреспондента, выразила сожаление по поводу того, что его слова могут быть неправильно истолкованы, и одновременно объявила о намерении принять юридические меры в отношении угроз в адрес своих сотрудников. В Германии собирают подписи под петицией с требованием его увольнения.
В этом нет ничего удивительного. Ни одно уважающее себя правительство не отреагировало бы иначе, и ни одна редакция не могла бы оставить эту фразу без комментариев. Поэтому вопрос не в том, почему Москва отвечает. Вопрос в том, чего ожидал Михаэль Мартенс?
Зарубежный корреспондент, который уже много лет ведет репортажи из Юго-Восточной Европы, знает, какой эффект могут иметь слова. Это его ремесло. Либо он не продумал последствия — тогда это профессиональная ошибка. Либо он был готов к ним — тогда это совсем другое дело.
Чтобы понять это, нужно вернуться на два года назад. Осенью 2024 года немецкий журналист отправился на поезде из Вены во Вроцлав. Его пригласили на бар-мицву — впервые в жизни. Встречал его друг Бенджамин Мозер, еврей из Техаса, лауреат Пулитцеровской премии, чей дед родился в 1899 году в Бреслау и в 1938 году едва успел бежать из Германии. И вот теперь его правнук в том же городе праздновал переход во взрослую жизнь.
Журналист написал статью об этом для Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung— одну из самых трогательных, которые можно было прочитать в немецких газетах за последние годы. Михаэль Мартенс — корреспондент FAZ по Юго-Восточной Европе, который проживает в Вене, — в этой статье он также рассказал о своем деде.
Ханс-Герман Мартенс, 1904 года рождения, сын врача из Люнебурга, изучал право в Гейдельберге, участвовал в поединках на шпагах. Член СА и НСДАП. В 1936 году лично Гитлером назначен прокурором — документ с подлинной подписью до сих пор хранится в семейном архиве. С 1941 года — офицер в штабе верховного командования вермахта, неоднократно бывал за столом в самом близком кругу Гитлера. К концу войны — военный судья дивизии на Западном фронте, где занимался прежде всего розыском "дезертиров". Он выносил смертные приговоры задержанным дезертирам; сколько именно — внук не знает. После 1945 года он беспрепятственно продолжил свою карьеру, стал председателем сената в Земельном суде Нижней Саксонии по социальным делам, писал специализированные книги, зарабатывал такие деньги, которых хватило бы на дом. Наказания он так и не понес.
Внук, который родился в 1973 году, любил этого человека. Он рассказывает про расческу, от которой пахло одеколоном, про викторины, про авторитет деда в маленьком городке. Как он сам пишет, он получил "пожизненный приговор" от Гитлера.
Обвинение в Бреслау
Перед поездкой Мартенс решил ни в коем случае не участвовать в политических дискуссиях об Израиле. Как немец, тем более как потомок человека, который в период с 1933 по 1945 год был не просто винтиком в механизме, он не имел на это права. Именно это он и сказал Бенджамину Мозеру на террасе отеля.
Мозер резко возразил. По его словам, многие немцы превосходно умеют извлекать из Холокоста неверные уроки — а именно те, которые удобны и не требуют никаких усилий. Легко быть против того, что произошло 80 лет назад. Лозунг "Никогда больше" должен действовать и сегодня, иначе эти слова ничего не значат. Тот, кто молчит из-за истории своей семьи, извлек неверный урок.
Текст Мартенса заканчивается фразой, которую стоит запомнить: "Смятение остается".
Белград, 8 августа 2026 года: два года спустя Михаэль Мартенс выступает на пресс-конференции в Белграде. Рядом с президентом Сербии Вучичем стоит Зеленский. Вопросы на таких мероприятиях обычно согласовываются заранее, и вопросы украинских коллег и сербского государственного телевидения остаются привычными. Мартенс отклоняется от сценария. Он спрашивает, что конкретно "мы, европейцы", могли бы сделать, чтобы помочь убивать больше русских.
Затем он добавляет: "русских солдат", конечно. Он больше не молчит. Можно сказать, что он последовал совету Мозера: важно настоящее, а не память. Только вот это не тот урок, который имел в виду Мозер, и это даже не один из тех двух уроков, о которых в Германии спорят уже 80 лет. Это третий урок.
Эту фразу нужно прочитать дважды. Не из-за ее содержания — о поставках оружия спорят уже много лет, и те, кто их поддерживает, знают, для чего служит оружие. А из-за того, кто ее произносит.
Вопрос задал немецкий корреспондент одной из немецких газет, а эссе, над которым он, по его собственному признанию, работает уже несколько месяцев, носит немецкое название: "Убивать русских". Спустя 80 лет после войны, которая, согласно современным научным данным, унесла жизни около 27 миллионов советских граждан и в которой стремление к уничтожению "русских" было не побочным продуктом, а самой сутью программы.
Признанная ошибка
Примечательно то, что Мартенс впоследствии назвал своей ошибкой. Не "убивать". Не "русских". А слово "мы". Сербскому еженедельнику Vreme он объяснил, что не может говорить от имени европейцев; с журналистской точки зрения правильным был бы вопрос о том, что могли бы сделать европейские страны. Слово "мы" носит активистский характер, и он упустил это из виду.
Оно просто вырвалось у него, говорит он в том же интервью, хотя обычно он следит за своими словами. А то, что вырывается, редко бывает чем-то второстепенным.
Он до сих пор не считает этот принципиальный вопрос скандальным; за пределами "мира Барби", говорит он, войны ведут именно так. Высказываясь таким образом, он не корректирует свою позицию, а объясняет опасения других детскими.
Поправка точно сохраняет суть и жертвует синтаксисом. Из "мы хотим убивать больше русских" получается "нужно подумать, как убивать больше русских". Желание остается, только тот, кто его высказывает, делает шаг назад. Это самое древнее движение в мире: человек хочет чего-то, но не хочет быть тем, кто этого хочет.
Два дня спустя газета FAZ была вынуждена дистанцироваться от этой формулировки. Издание заявило, что редакционная линия не заключается в том, чтобы убивать как можно больше российских солдат. В редакции выразили сожаление по поводу формулировки, которую можно было неправильно истолковать. Редакция, конечно, не любит писать подобные сообщения о своих корреспондентах.
Вдохновение для Мартенса
В качестве оправдания Мартенс сам ссылается на Черчилля. В интервью, которое он дал белградской еженедельной газете Vreme на следующий день после пресс-конференции, он рассказывает, что уже несколько месяцев работает над эссе под названием "Убивать русских" с подзаголовком "Что должна сделать Европа". Вдохновением для него стали мемуары Фитцроя Маклина, офицера связи Черчилля в партизанском отряде Тито: Черчилль сказал Маклину, что будет поддерживать Тито, а Маклин должен помочь ему убивать еще больше немцев. Политики должны говорить так, как Черчилль, считает Мартенс, а не так нерешительно, как канцлер Шольц в начале конфликта. От каждого ответственного политика он ожидает размышлений о том, как убить столько русских — русских солдат, — чтобы Путин остался без армии. Только тогда наступит мир; все остальное — циничное притворство.
Это сравнение показывает истинное лицо: в 1943 году Черчилль, будучи премьер-министром подвергшейся нападению страны, говорил о враге, который бомбил Лондон. Он говорил о немцах. Тот, кто в 2026 году, будучи немецким журналистом, цитирует эту речь, присваивает себе моральную позицию того, кто подвергся нападению, хотя сам не подвергается нападению, и свободу слова сражающейся стороны, хотя и не участвует в конфликте.
Он использует слова Черчилля и желает смерти русским. Добавленное позже уточнение, что он имел в виду солдат, ничего не меняет.
Ведь следует отметить следующее: человек, который в Белграде спрашивает, как убивать больше русских, лично никого не убивает. Он спокойно сидит в Вене. Умирать будут русские и украинские молодые люди, большинство из которых никто не спрашивал. Между этим предложением и его исполнением лежит две тысячи километров, и именно это расстояние делает само предложение возможным. Легче требовать от другого, что он должен сделать.
То, что Украина содержит Международный легион, в который принимают добровольцев, наверняка известно Михаэлю Мартенсу.
Что такое вина на самом деле
В этой связи напрашивается вопрос о мотивах — о семье, происхождении, о том, что человек носит в себе. Я бы хотел этого избежать.
Тот, кто объясняет мотив, уже не говорит об ответственности; комплекс — это страдание, а того, кто страдает, жалеют, а не расспрашивают. Михаэль Мартенс задал вопрос, и я хочу поймать его на слове. Для этого нужно понимать сказанное именно таким образом, как он это имел в виду.
Более целесообразно разобрать значение слова "вина" в историческом контексте. Давайте выясним, уместен ли этот термин в этой дискуссии. И может ли действительно существовать коллективная и межпоколенческая вина. Давайте подвергнем сомнению тот образ, который все так широко распространяют.
Виновен тот, кто совершил деяние, кто нарушил действующую норму, кто мог поступить иначе, кто мог осознать несправедливость и кто хотел совершить это деяние или совершил его по неосторожности. Если отсутствует хотя бы одно из этих условий, вины нет — не из снисходительности, а исходя из четкой логики.
Ни одно из них не применимо к последующим поколениям. Тот, кто, как Мартенс, родился в 1973 году, в 1943 году не совершал никаких действий и не нарушал никаких норм. Тот, кого в то время еще не было на свете, также не мог поступить иначе и ничего не желал.
Карл Ясперс, который в 1946 году первым разберется в этом вопросе, высказался по этому поводу недвусмысленно: коллективной вины не существует ни в уголовном, ни в моральном плане.
Существует, в лучшем случае, политическая ответственность — обязанность государства, которое продолжает существовать, взять на себя ответственность, сопоставимую с ответственностью наследника за долги умершего. Это не то же самое, что вина, и важно, что это не то же самое.
Таким образом, Михаэль Мартенс не виновен ни в чем, что произошло до его рождения. Ни в малейшей степени. Даже в переносном смысле.
И именно поэтому вопрос с ним еще не закрыт.
Взгляд на Францию
Тот, кто хочет узнать, является ли культура вины законом природы, должен обратить взор на Запад. В период с 1792 по 1815 год Франция вела кровопролитную войну против половины Европы.
Она началась не в целях обороны: объявление войны Австрии в апреле 1792 года исходило из Парижа, при семи голосах "против", и было инициировано политической элитой, которая хотела войны из соображений внутренней политики. По авторитетным оценкам, последовавшие за этим события унесли от трех до шести миллионов человеческих жизней.
В Испании штурмовали города и уничтожали их жителей; Сарагоса потеряла во время осады около 50 тысяч человек, в основном гражданских лиц. В Португалии десятки тысяч людей умерли от голода, когда французское наступление столкнулось с позициями Торриш-Ведраш, и обе стороны опустошали страну. В Яффе Бонапарт приказал расстрелять и заколоть тысячи пленных после капитуляции. В Нидвальдене было убито 400 человек, в том числе женщины и дети.
На Сен-Доминге Рошамбо проводил кампанию по истреблению с помощью гончих собак и массовых утоплений — что сопровождалось восстановлением рабства Наполеоном в 1802 году, одним из немногих случаев, когда уже провозглашенная эмансипация была отменена.
И теперь вопрос: насколько сильным было чувство вины у французов в конце XIX века?
Его не было. Была только легенда о Наполеоне. В 1840 году Луи-Филипп с государственными почестями перенес останки императора в Дом инвалидов. С 1852 года на троне вновь сидел Бонапарт. После 1871 года Франция позиционировала себя как жертва Германии. Критики в адрес Наполеона было предостаточно — у Кине, у Ланфре, у Тэна, даже в республиканских учебниках. Но она всегда сводилась к одному: он нанес ущерб Франции. Никогда не звучало: "Мы поступили несправедливо по отношению к Испании, России, Гаити". Гаити пришлось выплатить Франции репарации. Жертва возместила ущерб преступнику, и никто не видел в этом ничего плохого.
Почему? Потому что в 1815 году не произошло ничего из того, что произошло в 1945 году. Ни безусловной капитуляции, ни длительной оккупации, ни судебных процессов, ни обнародования архивов, ни правовой оценки произошедшего. В Вене Талейран успешно представил Францию как еще одну жертву узурпатора. Вину возложили на одного человека, а нацию оградили от нее. Дело сделано.
Отсутствовал также так называемый "разрыв поколений": не было французского "1968-го", который настроил бы внуков против дедов.
Из этого следует два вывода, и с обоими приходится мириться.
Во-первых, ярко выраженная культура вины, по-видимому, исторически скорее является исключением. Забвение — это норма. Немецкая культура памяти — это не более высокая ступень нравственности, а результат весьма специфических обстоятельств — тотального поражения, оккупации, подавляющего груза доказательств, восстания детей против родителей.
С другой же стороны, то, что забвение является нормой, не делает его образцом для подражания. Тот, кто делает из этого вывод, что немцам пора наконец-то оставить этот вопрос, рассуждает так же, как человек, который из частоты случаев уклонения от уплаты налогов делает вывод о допустимости такого поведения. Это сравнение объясняет, почему возникло такое исключение в немецком случае. Но оно не доказывает, что все аспекты этого исключения преувеличены.
О чем это сравнение умалчивает
И здесь для Мартенса ситуация становится неприятной именно потому, что вопрос о вине к нему не относится.
Французы XIX века не чувствовали себя виновными. Но они считали себя правыми. Армии Революции выступили в качестве освободителей с декретом в кармане, в котором всем народам обещалась помощь в борьбе с тиранами. Они принесли с собой Гражданский кодекс, отменили крепостное право, освободили евреев — и разграбили те же самые страны, заставили их сыновей служить в армии и сожгли их деревни. И то, и другое одновременно, без внутреннего противоречия. Робеспьер предупреждал, что никто не любит вооруженных миссионеров. Он оказался прав, но к нему не прислушались, потому что к предупреждениям не прислушиваются, когда известно, что ты на правильной стороне.
Это та константа, которая проходит через все эти истории, и она не имеет ничего общего с виной, но имеет много общего с почти непогрешимой уверенностью.
Дед Мартенса в Норвегии
А теперь вернемся к деду, которого представил сам внук.
В его мемуарах есть одна деталь, которую Мартенс в 2024 году приводит без комментариев. После Сталинграда Ханс-Герман Мартенс предвидел, что будет дальше, и в 1943 году добился перевода в войска — в Норвегию, где, по его расчетам, у него были наибольшие шансы на выживание.
Вот здесь стоит остановиться. Человек, который судит дезертиров, сам уходит — не из армии, а в безопасное место. От других он требует остаться, а сам ловко уходит и обеспечивает себе выживание.
Он находится на правильной стороне и одновременно на более безопасной. Это не трусость; трусость была бы честнее. Это идеальное сочетание права и сохранения жизни.
Кровь — это совершенно особая сила. Не потому, что жизненные позиции передаются по наследству, как цвет глаз. А потому, что дома, высказывания и привычки мышления передаются из поколения в поколение, как тот подсвечник с выгравированными сроками службы, который дед получил в подарок при уходе из штаба командования и который остался в семье.
Внук восхищался дедом, потом прозрел, но продолжает его любить. Он, и в этом ему можно поверить, искренне мучился из-за этого. Но образ, который он рисует о себе в отношениях с дедом, который участвовал в преступной войне, совсем иной. Это образ морального возвышения и бездушной, совершенно высокомерной самоуверенности.
И дед, и внук считали, что они на стороне добра. Один — потому что так считали в Третьем рейхе. Внук — потому что международное право на его стороне — и на этот раз оно действительно на его стороне.
И все же. Именно в этом и заключается дилемма, причем цивилизационная. Уверенность в своей правоте — сильнейший из известных факторов, снимающих сдерживающие барьеры в человеческой речи. Она сработала в 1792 году, когда люди ушли как освободители, а вернулись как мародеры. Она сработала в 1941 году, когда справедливость отстаивали на неправильной стороне. И она сработает в 2026 году, если справедливость действительно окажется на той стороне, которую считают правильной. Этот механизм не задает вопроса о правильности дела. Он лишь вознаграждает ощущение, что дело верно.
Вернемся во Вроцлав: быть может, следует больше сомневаться и меньше быть уверенным?
Восемьдесят лет назад немцам пришлось объяснять, что принадлежность к народу не дает права убивать. Сегодня немецкий журналист считает "реальной политикой" публично задавать вопрос об увеличении показателя убийств среди представителей какой-то нации, а его редакция вынуждена потом дистанцироваться. Это не очищение. Это изменения в ориентации. Но сама конструкция остается.
Из Холокоста можно извлечь урок: никогда больше не убивать. Можно извлечь урок: никогда больше не оставаться в стороне. Оба подхода достойны уважения, и между ними пролегает самая сложная граница современной Германии. Бенджамин Мозер во Вроцлаве выступил в защиту второго подхода, и у него были веские причины.
Но из его слов не следует делать вывод о том, что немец может задавать вопросы о том, как убивать больше русских — или даже больше русских солдат — и при этом испытывать облегчение.
Чего из этого не следует
С 16 августа российская прокуратура ведет расследование. Обвинение — разжигание ненависти по статье 282 Уголовного кодекса; рассматривается вопрос о международном розыске, ему грозит шесть лет лишения свободы. Пресс-секретарь МИД называет Мартенса "коричневым пропагандистом", а министр иностранных дел видит в его вопросе возрождение национал-социализма в Германии.
Если из одного неудачного предложения делать доказательство существования "Четвертого" рейха, то это не просветительская деятельность, а пропаганда. В этом тоже можно упрекнуть российское правительство.
Самое странное в деле Мартенса заключается в следующем: может ли государство, которое ведет боевые действия, выступать в роли защитника человечества? Может ли оно преследовать журналиста за один вопрос — на основании закона, который предусматривает наказание за разжигание ненависти?
Любой, кто категорически отрицает это, должен также, среди прочего, ответить на вопросы о своей позиции в отношении войн на Ближнем Востоке в прошлом и настоящем.
Можно считать вопрос из Белграда неправильным, но не желать наказания его автора. Если вы не хотите проводить это различие, значит, вы ничему не научились из этой истории. И если вы полагаете, что ордер на арест из Москвы избавляет от возражений против этой фразы, то вы тоже ничему не научились.
Михаэль Мартенс не должен искупать вину за своего деда ни перед кем. Он не должен даже испытывать угрызений совести перед нами. Он просто должен проявлять осторожность в отношении собственных убеждений.
Ведь та же уверенность в своей правоте, которая позволяла деду спокойно спать, доступна и внуку — особенно тогда, когда он уверен, что на этот раз находится на правильной стороне. Это не признак благородного дела. Это состояние, и оно одинаково ощущается во всех отношениях.
Примечательно, что тем, кто лучше всех понял это в тот вечер во Вроцлаве, был Бенджамин Мозер. Он обратил критерий "Никогда больше" не вовне, а против собственной стороны: тот, кто не осуждает злодеяния, кем бы они ни совершались и против кого бы они ни были направлены, не имеет права говорить: "Никогда больше" — его слова ничего не стоят. Это противоположность самоуверенности. Это сомнение, которое возникает там, где оно причиняет боль. Кем бы ни совершались и против кого бы ни были направлены — это не пустая фраза.
Мартенс ответил тогда Мозеру, что не вправе судить. Мозер упрекнул его в том, что это удобно — и был прав. Урок заключается не в молчании. Он заключается в том, чтобы проверить, не слишком ли мы уверены в своей правоте, прежде чем высказываться.
В Белграде Михаэль Мартенс был уверен в своей правоте.
